Вороны, совсем недавно предсказывавшие Килимбету долгую жизнь, взлетели шумной стаей и, опустившись на ветви ближайшего от трупа осокоря, опять закаркали. Удивительно быстро учуяли они мертвеца.
В это время на обрыве появился баскак Ядкар.
— Эй, кто тут? — спросил он, увидев растерянного охранника. — А где Килимбет-мурза?
Охранник не успел что-либо ответить — баскак, будто бы только что заметив неподвижное тело, проворно съехал на ягодицах вниз, бросился к трупу.
— Ах, бедняга! — запричитал он. — Да он же убит! Кто убил? Ты? Ах, злодей! Думал, никто не увидит, а?
Охранник в отчаянии кинулся ему в ноги.
— Не губи меня, турэкей! Не я убил, не я, милостивый господин! Когда я прибежал сюда, он уже умирал! Не я!..
— А кто же? Тут нет никого, кроме меня и тебя. Коль не ты убил, выходит — я? Так, что ли? Откуда взялась эта стрела?
— Не я, агай, не я! Не губи меня! — твердил охранник, должно быть, не слыша слов баскака.
Ядкар-мурза, невнятно пробурчав что-то, склонился над телом Килимбета и, чтобы удостовериться в его смерти, потрогал уже похолодевшие руки, затем приложил ладонь к губам, проверил для верности, не дышит ли.
— Сними его кинжал, — велел баскак трясущемуся в испуге охраннику. — А тело сбрось в речку. Лучше предать его воде, чем оставлять на поживу воронам.
Охранник кинулся исполнять приказание, но баскак переменил свое решение.
— Нет, не сбрасывай. Пусть лежит. Пусть труп опознают. А кинжал дай сюда…
Отдав кинжал, охранник замер в ожидании новых повелений. Взгляд его выражал готовность выполнить любой приказ баскака.
— Ладно, — сказал Ядкар-мурза, несколько смягчив тон. — Твое счастье, что никого, кроме меня, тут не оказалось. Коль будешь преданно служить мне, я выручу тебя из этой беды. Повторяю: служить преданно!
Охранник снова упал к его ногам.
— До самой смерти буду твоим верным рабом, милостивый мурза! Клянусь!..
— Иди, приведи коней. Помни: про покойника никому ни слова! Иначе не миновать тебе виселицы. Слышишь?..
Ах, жизнь, жизнь! Как ты переменчива! Сколько в тебе неожиданностей! Вот какой стороной обернулась ты к охраннику Аккускару!
Увидев своего хозяина со стрелой под лопаткой, он пришел в ужас. А когда молодой мурза, которого он оберегал с самого детства, испустил дух, Аккускар, как ни странно, почувствовал облегчение. Молнией блеснула мысль, что случай предоставляет ему возможность избавиться от рабства. Есть ли на свете что-нибудь желанней свободы! Воля ждет Аккускара, воля! В его распоряжении — два великолепных коня. Он может отправиться на все четыре стороны. Может прибиться к какому-нибудь далекому башкирскому племени, замести следы и стать хозяином своей судьбы.
Возможно, он и осуществил бы свое намерение, если б на обрыве не возникла вдруг толстая, как чурбан, фигура баскака. Но случилось то, что случилось, и нить мечты оборвалась. Хуже того, баскак предъявил чудовищное обвинение. В глазах Аккускара потемнело. Забрезжившую впереди свободу накрыла тень смерти. Колени Аккускара сами собой подогнулись, и он упал в ноги мурзы.
Нет, он еще не подумал о виселице, — достаточно было и того, что на него, безвинного, пала страшная вина. Впрочем, оплошал он, ох, как оплошал! Сколько времени не спускал глаз с хозяина своего, а тут ненадолго отвлекся, отошел к коням. Не отвлекись, так, может быть, и не стряслась бы эта беда…
Вслед за досадой на себя нахлынул страх перед неминуемым наказанием. Но голос мурзы неожиданно смягчился, и Аккускар взбодрился, еще не вникнув как следует в смысл услышанного, — сам голос породил в нем надежду на спасение. А когда баскак велел привести коней, до сознания охранника дошло, что он спасен, будет жить. И теперь он готов был целовать подошвы милостивого мурзы.
— До конца дней своих не забуду твоей доброты, турэкей, — проговорил он, поднимаясь на ноги. — Буду самым преданным твоим рабом.
— Как тебя звать?
— Аккускаром, мой господин.
— Хе! Слишком красиво для раба! — сказал баскак, ткнув охранника в грудь рукоятью плетки, с которой никогда не расставался. — Забудь это имя. Оно не идет убийце.
— Я не убивал… — начал было охранник, но Ядкар-мурза прервал его, угрожающе взмахнув плеткой.
— Поговори у меня! Ты застигнут на месте преступления, что еще нужно? Я стараюсь спасти его от виселицы, приняв за путного егета, а он врет мне в глаза. Тьфу!
— Прости, мой господин!