Но хотя и обширны владения минцев, хотя пастбища у них просторны, леса дремучи, воды светлы, хотя немало в племени отважных егетов, готовых грудью защитить отчую землю, нельзя эту землю назвать богатой. Трава на лугах, зверь да и птица в лесах, быстрая рыба в озерах и реках — вот и все богатство. От него зависит благоденствие племени, а в природе год на год не приходится, то густо выходит, то пусто.
Если год выпадает благополучный, то жизнь кипит, народ сыт и склонен к увеселениям: устраивает шумные свадьбы, скачки, игры и прочие празднества. В преддверии лета, обычно в середине месяца кукушки, минцы справляют свой главный праздник — йыйын, собирающий все племя.
Подготовку к йыйыну издревле начинали после первых теплых дождей, выгоняющих траву. В это время отощавший на тебеневке, облинявший скот, выйдя, наконец, на сочную зелень, заметно взбадривается. Изо дня в день прибавляется удой у коров, набирает целебную силу молоко дойных кобылиц — знатный получается кумыс. Овцы, остриженные ловкими хозяйками, лишившись своих зимних шуб, греют бока под лучами ласкового солнца, отращивают новую шерсть; вскоре жизнерадостным блеянием дадут они знать, что уже набрали жирок. Ягнята, телята, жеребята, насытившись, носятся сломя голову возле своих пасущихся матерей — довольнешеньки жизнью.
Оживляется, веселеет и назябшееся за зиму, ослабленное недоеданием племя. Крепнут исхудавшие ребятишки, рубашонки у малышни твердеют на груди, облитые в спешке молоком и катыком. Тепло и кумыс возвращают бодрость старикам. Женщины выглядят моложе и красивей: отмыты пожелтевшие у дымных очагов, румяны их лица. Молодежь резвится — прилетела к ней птица счастья. Егеты день-деньской рыщут по прибрежным зарослям, состязаются в удачливости на весенней охоте за дичью.
Всему живому приносит облегчение благодатный месяц кукушки, все щедрее становятся луга. Не только стада скота на них пасутся, но и люди подкармливаются. Пока еще нежны и сочны борщевник и свербига, охапками собирают их минцы. Немало в разнотравье и кисленького щавеля — ему тоже каждый рад. А чуть позже одаривают лесные опушки маслянистыми луковицами саранки…
Нет, пожалуй, очага, на котором в преддверии лета не варили бы суп из борщевника, нет семьи, где к обеду не подала бы мать миску каши из саранки. И суп, и кашу, заправив катыком, едят с удовольствием.
В самую, пожалуй, трудную, самую голодную пору года, когда никаких запасов уже нет, выручает людей эта даровая незатейливая пища, потому-то и в поговорках ее упоминают, и в припевках величают, и шутливо рассказывают, будто бы встретились два человека из разных мест и похваляются друг перед другом так: «У нас борщевник вырастает с руку толщиной», — говорит один; «А у нас саранки слаще малины», — отвечает другой.
Почтительным отношением к кормилице-природе был порожден когда-то обычай: если год, судя по весне, идет благополучный и настроение у акхакалов хорошее, то как раз в эту весеннюю пору устраивается угощение для всего племени.
В один из погожих дней и стар и млад спешат на луг, где посланные заранее люди варят в громадном котле суп из борщевника. Считается, что каждый, кто отведает зеленого супу из общего котла, будет здравствовать по меньшей мере до следующего месяца кукушки. Суп этот, по древнему поверью, обладает свойством изгонять хвори. В чем тут секрет, никто не знает, кроме одного человека, старейшего в племени. Он-то и открывает праздник, произнося стихи с загадочным концом:
В этих «Хас! Хас! Хас!» и заключается загадка. Смысл коротенького слова неведом. Может быть, какой-нибудь первобытный заклинатель выкрикнул его просто ради созвучия. Возможно, что и был у слова глубокий смысл, да забыт. Тем не менее, люди, собравшиеся на лугу, все вместе громко повторяют вслед за старцем:
— Хас! Хас! Хас!
Эхо отзывается от береговых круч:
— …ас! ас! ас!..
И людям кажется, что слышат они голос древнего бога — покровителя племени. На пожилых людей, в особенности на старушек, это производит сильное впечатление, — многие, прослезившись, утирают глаза. И у молодых душа не на месте, игра в разговор с богом племени волнует их тоже. Все на некоторое время умолкают, прислушиваются — не донесется ли таинственный голос снова. Но неугомонные ребятишки выдерживают недолго: ничего не услышав, сами начинают кричать. Увивающиеся возле турэ угодники шикают на нарушителей порядка, грозят уши оторвать, только не унять уже баловников. Взбрыкивая, как жеребята, они с криками бегут в ту сторону, где живет эхо, и оттуда, многократно повторяясь, слышится задорное: