— Э-ге-ге-ге-гей!
У котла начинается угощение — женщины разливают священный суп, с которым связаны надежды на крепкое здоровье и благоденствие. Никого здесь не обделят, всем достанется не по половешке, так хотя бы по ложке супа. Если кому-то и не достанется из общего котла, то найдется щедрый человек — даст отведать из своей плошки.
Вот и пуст котел, а душа у каждого полна неизъяснимой радости. Раз уж сошлось все племя, расходиться люди не торопятся. Каждому хочется встряхнуться, повеселиться, поговорить о делах или просто о том о сем. Угощение супом из борщевника — у минцев почему-то называют его еще щавелевым супом, — это и есть начало общеплеменного праздника — йыйына.
После еды старики и пожилые мужчины обособляются, ведут неторопливый разговор о судьбе племени, о будущем. Женщины, уйдя под деревья, в тенечек, тоже беседуют в своем кругу о житье-бытье. Егеты тем временем подзадоривают друг друга, готовясь померяться силами.
Затеваются состязания. Тут и борьба, и бег наперегонки, и стрельба из лука. В состязания молодых понемногу втягиваются люди средних лет, а там, глядишь, и пожилые входят в азарт.
Подходят женщины, чтобы посмотреть на состязания, и луг превращается в майдан, на котором волнуются зрители. Одни подбадривают бордов, другие — бегунов, третьи переживают за лучников и радостными восклицаниями или горестными вздохами отмечают меткий выстрел или промах.
Солнце поднимается все выше, и все больше становится участников состязаний и игр. Испытываются сила, ловкость, находчивость, остроумие. Завершается все это конными скачками — байгой.
Йыйын — большое и желанное событие — дает возможность стряхнуть с себя остатки зимней сонливости, развеять печали, от души повеселиться. Но не только этим он дорог людям. Иыйын наделяет бодростью, окрыляет дух, возбуждает в племени волю к жизни и укрепляет веру в свои силы. То, что происходило на йыйыне, вспоминают потом весь год и с нетерпением ждут следующую весну — время цветения с праздничным днем.
И в нынешнем году, едва проклюнулась травка, у Асылыкуля заговорили об йыйыне. И о прошлом празднике вспоминали, и дни до предстоящего угощения из общего котла подсчитывали. Но прошел слух: акхакалы нынче настроены против праздника — не до веселья, мол, после всего, что пережили зимой.
Зима и в самом деле оказалась для минцев очень тяжелой. Беда наползла еще летом: случилась засуха. Похоже, что-то разъярило солнцеликого Тенгри — опалил землю зноем, выжег травы. По-всякому пытались старики умилостивить его. Ходили гурьбой на склон горы Карагастау, совершили жертвоприношение — зарезали козу, взывая к милосердию Тенгри, — не внял мольбам предводитель богов. Тогда обратились к аллаху. Распластавшись всем племенем на иссохшей земле, просили ниспослать дождь. Но и аллах не проявил жалости. Ни дождинки не выпало за лето. Вдобавок зима пришла суровая. Много скота пало, лишь малую часть сумели сохранить на расплод, кормя древесными ветками и корой. К весне начали умирать от голода люди…
Слух подтвердился: акхакалы, собравшись у Субая-турэ на совет, решили, что при таких обстоятельствах праздник неуместен. Народ принял их решение молча, только молодежь поворчала, но тоже вскоре умолкла, поскольку спорить со старейшинами бесполезно.
Не успела еще весть о том, что минцы отменили праздник, дойти до их соседей, как ход событий неожиданно изменился. К Асылыкулю вдруг нагрянул баскак Ядкар.
Появись баскак осенью — никого бы это не удивило, народ в общем-то уже привык видеть его в пору сбора ясака. Но приезд его в столь трудное время, когда и так у людей еле-еле душа в теле, привел всех в изумление. Зачем он явился? Что хочет отнять у согнутого бедой племени? И у грабежа должен быть предел, а у всякого дела — свой срок!
К удивлению Субая, баскак на сей раз не выказал намерения обобрать племя. Разговор начал без рыка, — замысловатый разговор, из которого трудно было вывести, что у него на уме. «Не взял за горло сразу, ничего не требует, — думал Субай, слушая баскака. — Наверное, придумал какую-нибудь каверзу, выложит напоследок…»