— Не забудем, потому что рядом с ними будем! Мы никуда не поедем!
Это осмелел парень, получивший серебряную таньгу. У баскака пятен на лице прибавилось и щека задергалась, но все же он не дал воли гневу, не зарычал, как не раз случалось при сборе ясака.
— Не спеши, егет, не спеши! Не говори за всех! Ты не поедешь, так другие поедут.
— Мы все заодно.
— Сговорились, что ли? Когда успели?
— Сговорились — не сговорились, а все останемся на родной земле.
— Выходит, не пронял еще вас голод! Проймет — по-другому заговорите! — процедил сквозь зубы баскак.
А парень, получивший таньгу, совсем расхрабрился:
— Теперь, мурза-агай, голод нам не страшен. Трава поднялась, коровы молока прибавили, и охота подкармливает.
— Охота, говоришь? И часто вы охотитесь? — Ядкар-мурза сменил тон, голос его зазвучал чуть ли не по-дружески. — Где охотитесь?
— Когда где… Вчера с Уршака вернулись.
— С Уршака? Так, так… А кто еще с тобой был?
— Вчетвером вот мы и ездили. Нет, впятером — Канзафар еще нас догнал.
— А тебя самого как звать?
— Меня-то? Ташбаем, мурза-агай.
Ташбай взглянул на товарищей: мол, как, здорово я с баскаком разговариваю? Те заулыбались, подмигнули одобрительно: давай, не теряйся! Ядкар-мурза живо уцепился за это.
— Видал? — сказал он Субаю. — Неспроста перемигиваются твои заговорщики. Что-то, значит, натворили. Что-то у них нечисто. С чего их понесло на Уршак? Разве на берегах Асылыкуля нет дичи? Разве на Карагастау перевелись тетерева и рябчики?
— Раз уж выехали, наверно, надумали махнуть туда…
— А что тут думать? Мы просто знаем: на Уршаке дичи много. Дикие гуси там садятся. Уток — тьма. Можно сказать, сами на стрелу налетают, — разошелся Ташбай.
— Сами, говоришь, налетают? — Баскак подался к парню всем своим безобразно толстым телом и шею вытянул. — А люди, случаем, на ваши стрелы не набегают? Не на твою ли стрелу напоролся Килимбет-мурза, а? Не иначе, как на твою! У тебя уж и ответ готов: сам…
Ядкар-мурза обвел многозначительным взглядом сгрудившихся рядом с ним акхакалов, остановил взгляд на предводителе племени.
— Знаешь, турэ… Вчера утром убили и бросили возле Уршака младшего брата хана… — О, аллах!.. — в один голос вскричали акхакалы.
Субай растерялся. Посмотрел с подозрением на своих егетов и мотнул головой, будто отгоняя нелепую мысль.
— Нет, — сказал с хрипотцой в голосе, — наши, Ядкар-турэ, содеять такое не могли. Эти егеты не способны на такое преступление. Они ведь — что жеребчики, еще не ходившие под седлом, совсем молоденькие…
— Кто ж тогда убил Килимбета? Чья стрела пронзила его? Твоя, что ли? Или скажешь — моя?..
Субай не успел ответить — его внимание привлекла гурьба всадников, направлявшихся к ним — сюда, к подножью Карагастау, где проходил устроенный по воле баскака йыйын.
7
Иыйын, собственно, уже окончательно расстроился, и народ начал бы разбредаться, если б не это новое неожиданное событие.
Всадники прискакали со стороны Сармасана. Ничего, конечно, не зная о празднике, они побывали в селении, а оттуда во весь опор помчались к Карагастау. Люди, завидев их, встревожились. Уж не налетчики ли какие-нибудь, не любители ли барымты? Все взоры обратились к предводителю племени: в случае опасности он издаст священный клич. Поскольку Субай-турэ молчал, народ несколько успокоился, однако настороженно ждал, что будет дальше.
Всадники влетели на майдан, народ расступился. Доехав до сбившихся в кучку знатных людей, всадники осадили коней, и один из них, должно быть, старший, не отдав вопреки обычаю саляма, закричал:
— Мы — воины Акназар-хана! Кто из вас Субай-турэ? Ты?
Субай, не привыкший к такому бесцеремонному обращению к нему на глазах народа, помрачнел, но взял себя в руки и сказал тоном, каким встречают гостей:
— Я Субай-турэ. Добро пожаловать. Спешивайтесь, гостями нашими будете.
— Мы прибыли по повелению хана…
— Готовы выслушать слово хана со всем почтением…
— Убит мурза Килимбет. Его кровь требует отмщения…
Весь майдан разом охнул и загудел, как улей, в который сунул лапу медведь. Ханский армай привстав на стременах и вскинув плетку, проорал:
— Мурзу убили ваши люди. Повеление хана: выдать убийц! Иначе кара падет на все племя!
На этот раз майдан отозвался негодующими криками. Шум, гвалт, и не понять, кто что выкрикивает. Одно лишь было ясно: народ отвергает обвинение.