— Я знаю, что он скажет, — ответил Байбыш-турэ гонцу. — Доведи до слуха великого мурзы: благодарю его за приглашение, но остаться во дворце не могу. Мое место в моем племени. Мы свершили то, что должны были свершить, и уходим отсюда…
Племя Канлы ушло из-под Малого Сарая на восток. Перебираясь через большие и малые, именитые и безымянные реки и речушки, оно продвигалось в сторону Урала, но чем-то эти края не устраивали Байбыша, он забирал все левее и левее, пока не повернул коня на север, взяв направление на междуречье Кугидели и Уршака. Тут канлинцы, встретившись с башкирами племени Мин, чей говор оказался таким же, как их собственный, и облюбовали долину одной из небольших речек.
17
Еще при жизни великого мурзы Юсуфа его неудавшийся сын Галиакрам прикатил без вызова из Актюбы в Малый Сарай. Упитанный, пышнотелый, как женщина, он бухнулся перед отцом на колени и поцеловал носок его сапога.
— Отец, я не хочу больше оставаться там!..
Юсуф закусил губу, раздумывая, пожалеть дурня или обругать.
— Поднимись! — проговорил он, наконец. В голосе его прозвучали одновременно и укор и прощение. — Не к лицу хану лизать сапоги, даже отцовские… Сядь на подушку!
Юсуф подождал, пока сын, сопя, уселся напротив, и, обращаясь к присутствовавшему при этом главному визирю, подосадовал:
— Не поймешь нынешнюю молодежь! Сажаешь ее на все готовенькое — сиди себе во главе ханства спокойно, без всяких хлопот, так нет же!.. Как теперь быть, а?
— Там, в Актюбе, великий повелитель, не так уж теперь спокойно, — отозвался Галиакрам, осмелев и кстати вспомнив, что отцу нравится обращение «великий повелитель». — Подвластные Актюбе башкирские племена озлобились. То охранникам моим угрожают, то мне самому… От порядка, который был там в годы твоего правления, и следа не осталось. Того и гляди — убьют!
Решив, что сказанное произвело на отца должное впечатление, Галиакрам еще больше осмелел:
— А ведь каждому своя жизнь дорога…
Великий мурза сердитым взмахом руки прервал его.
— Тебе не то что ханство — загон для скота доверить жаль! Иди, можешь валяться на мягкой подстилке сколько душе угодно!
Юсуф сказал это в надежде устыдить слабохарактерного сына. Но Галиакрам воспринял его слова по-своему: значит, отец разрешил остаться при нем. Вот и ладно! Чем сидеть ханом в Актюбе и ждать, когда тебе перережут глотку, лучше жить незаметненько тут, в столице орды.
В Актюбу великий мурза послал другого сына, более решительного, Юнуса. Но и этот, хотя и рвался в ханы, поехал туда не без душевного трепета. Пришлось отправить с ним и часть набранного в немалых хлопотах войска. Впрочем, Юсуф пошел на это не столько ради безопасности сына, сколько ради приведения в покорность начавших вольничать башкир и тем самым — укрепления Актюбинского ханства.
Галиакрам, когда его место занял младший брат, пожалел, что вернулся в Малый Сарай. «Надо было попросить войско, попросить побольше охранников, — думал он, слоняясь без дела по отцовскому дворцу. Но припомнив, сколько, будучи ханом, перетерпел страху, сколько пережил беспокойных дней и тревожных ночей, утешал себя: — Ладно, пускай теперь Юнус посидит на горячей сковородке, он моложе, потерпит… А мне, может, найдут какое-нибудь другое ханство, побогаче и поспокойней. Главное — поспокойней…»
А что, почему бы и не поискать? Неоглядна славная Ногайская держава, неделю скачи на самом быстром коне — до предела ее не доскачешь. Где-нибудь что-нибудь найдется. Не может же могущественный мурза Юсуф обделить старшего сына! К тому же он предпочитает, чтобы его дети жили подальше от него, вернее, правили отдаленными ханствами.
Так примерно рассуждал Галиакрам.
Но долго пришлось ему ждать, потому что все ханства и улусы орды, хоть и велика она, были заняты высокородными мурзами. Каждый из них представлял какую-либо ветвь правящего в Малом Сарае рода. Даже в Казани зеленела одна его ветвь в лице дочери «хана ханов» Суюмбики…
Только вот не выдержала Казань натиска русских, пала. И для великого мурзы Юсуфа, и для всей Ногайской орды это явилось прямой потерей. Правда, в Малом Сарае надеялись, что потерянное смогут вернуть.
Надежду подкрепил слух о том, что где-то — то ли по эту, то ли по ту сторону Казани, словом, наподалеку от нее — некий Мамыш-Берды, предводитель марийцев, будто бы восстал против воевод царя Ивана. У «хана ханов» уши, как говорится, встали торчком и на душе потеплело. Он тут же повелел направить в ту сторону гонца, дабы выяснил, что за человек этот Мамыш, каковы его намерения на будущее и — самое существенное — можно ли на него рассчитывать как на надежного своего сторонника в войне против русских.