Но оказалось, что и отец его, и мать, сломленные горем, умерли. Сестру отдали замуж в другой род. Даже избу свою Ташбай не обнаружил — разобрали ее, и на опустевшем месте разрослась полынь. Долго стоял егет, вдыхая горький запах.
Старушка соседка, разглядывавшая его издали, подошла поближе, опять оглядела из-под руки и ахнула:
— Аллах всемогущий! Никак, сын покойного Малтабара вернулся? Да и то: даже проданная на сторону скотина, коль суждено, назад возвращается… Ташбай, ты ли это, сынок?
— Я, бабушка Бибинур, я. Вернулся вот…
От нее и услышал Ташбай горестные вести.
Тем временем набежали любопытные ребятишки, разглядывали, разинув рты, его дочерна загоревшее лицо, сильно поистрепавшуюся в пути одежду. Старушка шугнула мокроносых зевак:
— Человека, что ли, сроду не видели? Идите, идите, играйте! — И, обернувшись, к Ташбаю: — Айда, сынок, в мою избу. Что на улице-то стоять? Айда, заходи!..
Приветливая, проворная старушка, обрадованная тем, что первой приветила и первой, в меру своих возможностей, угостит вернувшегося невесть из каких краев сородича, заспешила домой, Ташбай неторопливо пошагал за ней.
Не успела еще бабушка Бибинур споить гостю плошку айрана, как потянулись в ее избу старухи и досужие женщины, — ребятишки живо оповестили становище о возвращении Ташбая. Вслед за ними стали заглядывать мужчины. Хозяйка избы веретеном завертелась. Угощала всем, чем богата. Прежде всего тем же айраном, но не только. Вытащила из своих тайников головки засушенного корота и предназначенные для самых дорогих гостей свертки сушеной же пастилы из черной смородины и рябины.
Человеку для счастья иногда не так уж много надо. Одинокая старушка была счастлива тем, что вот и она оказалась кому-то нужной, что худо-бедно, а может и угостить людей. Глядя на нее и Ташбай призабыл о своем горе, разговорился, стал рассказывать о том, что довелось ему пережить, увидеть и услышать в далеких краях. И самой внимательной слушательницей была его хозяйка.
Если что-то было ей не совсем понятно, она переспрашивала, проясняла непонятное в рассказе и торжествующе взглядывала на остальных слушателей, — мол, слыхали?
— Бедняжка! — вздыхала она, когда Ташбай умолкал. — И помучили же тебя злодеи! Откуда только берутся такие бессердечные люди?.. Ты пей, сынок, молоко-то, пей! Рассказывай, а заодно и угощайся… Вот ведь, выходит, осталась тут предназначенная тебе пища, потому и — благодарение небесам! — вернулся живым-здоровым…
Повесть Ташбая была печальна, местами становилась даже жуткой. Когда он рассказал, как увидел своего товарища повешенным, старухи начали прикладывать к глазам уголки платков.
— Камень вместо сердца был у этого Ядкара-мурзы, камень!
— И не говори!
— Но и сам он не ушел от кары, — продолжал Ташбай, оживившись. — Сшибли его с трона и отправили, куда надо…
— Давно бы пора!
— Тенгри все видит! Тенгри справедлив!
— Сам бог наставил человека, который покарал злодея.
— Святой, должно быть, человек, спасибо ему!
— Ядкара свалил царь урусов, — пояснил Ташбай. — Он, как вам сказать, вроде нашего великого мурзы. Царь взял Казань и отправил Ядкара в свою Москву. В зиндан там, наверно, посадит.
— Вот и ладно! В самый раз злодею!
Если бы Ташбай знал, что последний казанский хан в плену принял по своей воле христианскую веру, женился на высватанной царем дочери боярина и, получив на кормление городок Рузу, живет себе припеваючи, разговор в становище минцев пошел бы совсем по-иному. Однако Ташбай ничего об этом не знал, и его слушатели от души порадовались тому, что баскак Ядкар, немало в свое время помытаривший их, наконец, наказан. Чувство это позже распространилось и на все племя Мин.
Правда, после внушения, сделанного предводителем племени, Ташбай прикусил язык. В самом деле, не известно, как дальше обернется жизнь. Вдруг да царь Иван отпустит Ядкара-мурзу и он вернется сюда баскаком! Всякое может случиться, поэтому надо быть осторожным.
Но то, что уже попало на язык народу, обратно не собрать. Поди собери дождинки, упавшие в Асылыкуль! Рассказанное Ташбаем разошлось не только по племени Мин, но разнеслось и по всей округе. И стали наезжать люди из других племен, чтобы повидать Ташбая. Ну, любопытный юрматынец — не такое уж диво, юрматынские становища — не дальний свет, но прискакали люди даже невесть из какого далека, от предводителя племени Оранлы Авдеяка, того самого Авдеяка, который расколол надвое племя Ирехты. Велел им турэ подробнейшим образом расспросить обо всем, чему Ташбай стал очевидцем при взятии Казани русским войском.