— Этот человек сказал: «Стойте!»
Воины остановились. А странный человек, понизив голос, проговорил:
— Отведите меня живым-здоровым к царю Ивану, получите за это от него большой подарок…
Чуваш передал смысл его слов.
— Что-что? Подарок? — удивился один из воинов. — За этого тронутого? Ох, умру!..
— Нужен ты царю, как же! — сказал другой. — Прямо заждался он тебя.
— Видать, крепко досталось бедняге, — пожалел «тронутого» третий. — Не забудет теперь царя Ивана.
— Не перед царем, а перед богом собирается он предстать, — сказал воин со знаком десятника. — Не видите разве, какие у него глаза? Пошли!..
Но не успели они выйти — «тронутый» повторил:
— Стойте! Доставьте меня к царю Ивану! Я правду говорю: он наградит вас. Я — казанский хан! Ядкар-хан! Понимаете?
Пока воины переглядывались, не зная, верить или не верить услышанному, дверь распахнулась, в строение влетел парень нерусского обдирания и, торжествующе вскрикнув, кинулся с боевой дубинкой в руке на хана.
Его перехватили. Парень, пытаясь вырваться, забился в руках воинов.
Это был Ташбай. В нем клокотала ярость, зародившаяся в далекой долине Кугидели и копившаяся потом — в ногайской степи, на невольничьей тропе, по которой гнали его в Астрахань, и на пути сюда, в Казань. Но не о тех путях-дорогах вспомнил он, когда увидел злодея, обрекшего его с ровесниками на муки, — вспышка в памяти осветила покачивающееся под перекладиной виселицы тело Аккусюка, и словно бы шевельнулись мертвые губы Аккусюка: «Расшиби этому гаду голову!» Не смог Ташбай выполнить просьбу товарища.
— Пустите меня! — кричал он. — Отпустите!
Но чем яростней рвался из рук воинов, тем крепче его держали.
— Кончились отпущенные ему дни! Дайте снести голову злодея!
Чуваш объяснил, из-за чего неистовствует, чего хочет парень. Десятник усмехнулся:
— Это и без тебя сделают. Коль и впрямь он — хан.
— Государь сам решит, — сказал чуваш. — Айда, отведем его к государю.
— И судьба хана в руках божьих, и судьба холопа…
Ядкара повели сначала во дворец к воеводе. Двум воинам пришлось придерживать Ташбая.
Князь Полоцкий, когда к нему подвели плененного, отмахнулся было:
— Государь повелел схваченных в бою басурман казнить! Отведите к остальным!..
Но узнав, что перед ним — Ядкар-хан, в лице переменился и сам подошел к нему. Тут же кликнули толмача. Князь, разглядев пленника поближе, поморщился брезгливо: и лицо, и одежда хана — грязней некуда, будто нарочно его в пыли вываляли. «Свинья, прости господи, чище!»
Хан первым подал голос:
— Отведите меня к царю Ивану!
Князь гневно выкатил красноватые после бессонной ночи глаза.
— Государя тебе так величать надлежит: государь, царь и великий князь московский и всея Руси! А ныне — и царь казанский!
Ядкар, выслушав толмача, слово в слово повторил сказанное князем.
— Так-то!
По чину и месту своему в войске князь Полоцкий должен был представить плененного хана верхнему воеводе князю Воротынскому. Но кто, скажите, выплюнет уже попавший в рот лакомый кусок? Или же кто выпустит из рук уже схваченное богатство, сам отдаст его другому? Князь Полоцкий, пекшийся более о собственной выгоде, нежели о славе русского войска, конечно же, не упустил возможности отличиться, решил доставить бывшего казанского повелителя прямо к царю, минуя Воротынского. (Воротынский, узнав об этом, процедит сквозь зубы: «У-у-у, сволочь, пес!..»)
Царь был еще за городом, довольствовался шатром, служившим ему и жильем, и думной палатой.
Князь Полоцкий, заторопившись, не дал хану даже лицо ополоснуть. Ядкар, тяжело сопя, взобрался на коня без посторонней помощи. В пути через толмача попросил князя:
— Скажи царю Ивану: я по своей воле сдался его войску. Сам сказал, чтоб отвели к нему.
Князь опять возмутился:
— Государь, царь и великий князь московский и всея Руси Иван Васильевич с тобой в бабки не играл! Это тебе не какой-нибудь Давлет-Гирей! Заруби на носу: величать государя по уставу!