— Чтоб им ничего лучше этих кобылиц в жизни не увидать! — ругнулся Татигас и повернул разговор к другому: — А эти-то вернулись? Все живы?..
Определенного ответа турэ не получил. Никто еще не знал, все ли егеты, ускакавшие к горе Каргаул, живы. Возвращались они поодиночке, по двое, по трое — не скопом.
…Неожиданно взметнувшееся пламя обычно быстро спадает — сгорел хворост, и нет уже пламени. После того, как за баскаком Бусаем захлопнулась железная дверь, ярость юрматынцев угасла. Цель, воспламенившая их, достигнута: армаи обезоружены и частью повязаны, Бусай посажен в ханский зиндан. Другой цели у них не было. Вдобавок куда-то пропал Биктимир. Выпустил на волю рабов и точно сквозь землю провалился. Никто не мог сказать, куда он делся. Поневоле у егетов рождалась мысль: «Уж не пристукнул ли его из-за угла какой-нибудь ханский слуга? Так, глядишь, всех нас по одному повыдергают…»
Мысль эта вслух не высказывалась, но она как бы носилась в воздухе, порождая растерянность и даже робость. Кто-то из юрматынцев молча сел в седло, направил коня к воротам. Стоило подать пример — все безмолвно ему последовали.
Кони шли неторопливо, чувствуя неуверенность и подавленность всадников. Но вдруг один из скакунов застриг ушами, фыркнул. Остальные кони насторожились, словно учуяли хищника, сбились с ноги и без понуканий сами перешли на легкую рысь. И неспроста они встревожились. Вскоре со стороны Имянкалы показались скачущие во весь опор армаи — судя по всему, ногайская сотня. Размахивая над головами плетками, с гиком-визгом армаи устремились на юрматынцев. Потерявшие сплоченность юрматынские егеты и не подумали схватиться за копья или дубинки — кинули коней врассыпную, стремясь поскорей умчаться подальше от опасности, скрыться.
Никто не попытался собрать их, призвать к схватке, да и преследование длилось недолго. Прискакавшим из Имянкалы армаям нетрудно было бы выловить рассеявшихся по лесу егетов, и тогда, считай, большинству юрматынцев вряд ли довелось бы вновь увидеть родную землю. Но, к их счастью, вниманием армаев завладел пожар, заполыхавший в летней ханской ставке.
Крик-шум вокруг ханского дворца поднялся похлеще давешнего. Пламя перекинулось в ставку со стороны мечети, из подворья ишана Апкадира. Судя по тому, что огнем почти одновременно занялись дом, клети и другие ишановы строения, пустил гулять «красного петуха» человек решительный, пустил обдуманно.
Армаи, прекратив преследование, поспешили к горящим строениям, да что проку! Размахивать плетками в башкирских становищах и на яйляу, сбить одним ударом с ног строптивца, нагнать страху на мирных пастухов, довести до бешенства их собак — это они могли, этим занимались большую часть жизни. Но на пламя пожара с плеткой или там с дубинкой не накинешься. Да и вода, которую таскали бадейками, оказалась против такого огня бесполезной. Строения, срубленные из отборных сосновых бревен руками угодивших в ханские когти рабов и подневольных мастеров, превращались на глазах армаев в груды жарких углей. Огонь, не интересуясь, кем и для кого были возведены все эти строения, слизнул их и на подворье ишана, и в ставке хана. Уцелела только полупещера, использовавшаяся в качестве темницы. Но удушливый дым с угаром проникли и в нее. Распахнув остуженную несколькими бадейками воды железную дверь, армаи вынесли из зиндана тело задохнувшегося в нем баскака Бусая.
Погоняльщик армаев — унбаши, — увидев пепельно-серое лицо и вытаращенные в предсмертной муке да так и застывшие глаза баскака, даже испуганно попятился. «Нашел, что искал», — пробормотал он себе под нос, но спохватившись, что за такие слова могут и голову оторвать, сказал громче, для стоявших рядом армаев:
— Погубили беднягу!
— Да ведь сам, вроде, умер, — несмело возразил один из армаев.
— Как сам? — повысил голос унбаши, радуясь, что на слова, которые он пробормотал невзначай, никто внимания не обратил. — Это дело рук тех, что ускакали давеча от нас.
— Они вверх по Уршаку кинулись. Минцы, должно быть.
— А я подумал — юрматынцы.
— На лбу у них не обозначено, кто из какого племени. Да еще все выглядели одинаково, будто в ханское войско снарядились. Минцы, я думаю, баскака убили.
— Да ведь он сам задохнулся!
— А кто его запер? Они заперли, они самые!..
А «они самые» в это время пробирались вразброд, замирая при каждом подозрительном шорохе, в сторону дома.
Нет наверно, ничего хуже, срамней, чем такое вот возвращение домой. Если даже охотника, вернувшегося без добычи, встречают колкими шуточками, насмешками, то что ждет воинов, не сумевших добыть победу над врагами родного племени? После бесславного возвращения они стыдятся показываться на людях, готовы неделями сидеть, не выходя никуда.