Тень позора легла и на юрматынских егетов.
Поднялись они дружно, сбились в крепкий кулак, кинулись вслед за обидчиком-баскаком и его армаями без страха в сердце. А чем кончили? Прокрадывались в родное становище поодиночке, чтобы затаиться в темных уголках.
Но никто из близких ни в чем их не упрекнул. Наоборот, встретили сочувственно. Старушки благословляли их. Мужчины постарше заглядывали навестить и намекали: нет причин вешать нос. Хотя прямо это и не говорилось, народ сошелся в мнении: «Хорошо, что потрепали ханских псов. Коль опять полезут, надо подняться, как поднялись егеты».
Среди вернувшихся не было только Биктимира. Верней сказать, он тоже вернулся, но ненадолго. Забрал Минзилю и снова — в путь. Он был возбужден и весел, ибо мог поехать в любую сторону — в степи, в горы и леса, — лишь бы это была земля, по которой рассеяны башкирские племена, — его родина. Он чувствовал себя свободным и радовался, что может поехать, куда заблагорассудится, вдобавок не один — с женой.
Правда, в племени Юрматы ничто не стесняло его свободы, никто у него над душой не стоял, никто не погонял. Татигас-турэ предоставил ему возможность жить по своему усмотрению, чем возвысил мастера в глазах всего племени и, главное, добился его усердной работы без всякого принуждения.
Биктимир стал для юрматынцев своим человеком, мужчины не упускали случая заглянуть мимоходом в его кузницу на берегу Ашкадара, перекинуться парой слов, а то и специально приходили посоветоваться по житейским делам. Другой на его месте жил бы себе спокойно да благодарил судьбу. Но спокойная жизнь была Биктимиру не по вкусу, шалая душа тянула его в сторону от такой жизни, звала кому-то отомстить, что-то разрушить, спалить, пустить пеплом по ветру.
Минзиля пыталась урезонить его, однажды воскликнула сердито: «Господи, до чего же упрямый!» Биктимир тоже рассердился: «Муллу своего гундосого жалеешь?» И добавил: «Сильно скучаешь, так привезу тебе его голову…»
После этого Минзиля уже рта не раскрывала, чтобы перечить, даже думала: «Пусть бы уж разорил гнездо ишана, может, успокоился бы…»
Нет, все равно не успокоился Биктимир, кинулся невесть куда и жену с места сорвал.
Хоть и неохотно покинула Минзиля становище юрматынцев, в пути вздохнула облегченно и порадовалась, что уезжают подальше от проклятой горы Каргаул. «Ну, теперь, когда спалил подворье ишана, душа у него, наверно, успокоилась. Не будет теперь оставлять меня по ночам одну ради своих опасных затей». Так думала незлопамятная Минзиля и не знала, что муж в мыслях далеко от нее — в племени Тамьян и что его увесистый кулак нацелен в Шакмана-турэ.
Биктимир решил отыскать тамьянцев, но задерживаться у них не намеревался. Лишь встретится с Шакманом в каком-нибудь укромном местечке и… Пожалуй, не кулаком надо его ударить, а ожечь плеткой раз-другой. Ах, как сладостна будет такая месть! След, оставленный Шакмановой плеткой на спине Биктимира, сразу перестанет ныть!
Но…
Не суждено было Биктимиру испытать сладостное чувство отмщения, нить его мечтаний оборвалась еще до того, как доехал он до становища тамьянцев: от первого же встречного узнал, что Шакман-турэ умер.
Неподалеку от становища увидел он недавно насыпанный желтый могильный холм и вздрогнул. Пришла ему на ум странная мысль, что это вовсе не могильный холм, а сам Шакман-турэ выставил, сгорбясь, спину, — на, дескать, бей!
Закрыв глаза, чтоб не видеть могилу, Биктимир дернул повод, повернул коня назад.
4
Шакман-турэ скончался неожиданно.
Не собирался еще он покинуть этот хлопотный, полный тревог и вместе с тем соблазнов мир, в мыслях своих и близко не подпускал к себе старуху-смерть. Да и кто ее, костлявую, ждет с раскрытыми объятиями? Бывает, иной решит покончить счеты с жизнью, сам призовет смерть, а в последний миг спохватится, отчаянно забьется в ее безжалостных руках, пытаясь вырваться…
Конечно, Шакман сознавал, что все люди смертны, знал: придет день, когда безносая сдавит горло и ему. Блюдя обычай, он высказывал смирение перед неизбежным, но в глубине души лелеял детскую надежду на бессмертие. Хоть и бессмысленна эта надежда, мнилось ему: вот онто как раз обладает правом, каким не обладает никто другой.
С годами все более повышалась в его глазах цена земного существования — пусть и нелегкого, неуемно беспокойного. Чем старше он становился, тем явственней ощущал, как быстро течет время, как оно, унеся молодость, подтачивает его силы, — и пенял на судьбу: «Ты жестока и несправедлива! — За что терзаешь детей адамовых, сокращая их дни, грозя лишить света, ввергнуть в могильный мрак? Чем они провинились?..»