Думая о несправедливости судьбы, он окидывал взглядом окружающий мир. Если не считать перемен в природе, связанных с временами года, мир почти не менялся.
Небосвод и тогда, когда маленький Шакман скакал по берегу Шешмы верхом на палочке, был таким же: то безмятежно ясным, то пугающе хмурым и всегда — загадочным. Он такой же и теперь — клубятся ли облака, чтобы сгуститься и пролиться благодатным дождем, сияет ли, наделяя землю живительным теплом, солнце, серебрится ли во мгле ночи ломтик месяца.
На земле тоже все как прежде. Новые места, куда пришло племя, точно так же, как окрестности горы Акташ, кишат всякой живностью. В листве деревьев щебечут птицы. Пастбища пестры от цветов. Привычно журчат родники, образуя ручьи, и те, будто не желая расстаться с краем, их породившим, извиваются, петляют, пока не вольются в реку, стремящуюся, как говорят знающие люди, к далекому морю.
А горы? Не сама ли вечность высится в образе гордых вершин? Ничто их не стронет с места, никакие грозы, никакие бури. Горы неизменны, время не властно над ними. И тем обидней, что человека сгибает оно и валит с ног, не дав достичь заветных целей.
Не успел достичь их и Шакман-турэ.
Может, жил бы он и жил еще потихоньку, не ударь по сердцу, уже изрядно потрепанному непокоем прежних лет, весть о происшедших в последнее время больших событиях. Акхакалы меж собой поговаривали: неподходящими, должно быть, оказались эти места для Шакмана, слабеет что-то, может, снова подняться и двинуться дальше в полуденную сторону?..
Только дело-то было не в новых местах.
Узнав о взятии Казани русским войском, Шакман-турэ испытал сначала мстительную радость. Но та же весть вызвала в нем и глубокое беспокойство.
Сколько лет с надеждою обращал он мысли свои к Казани! Сколько унижений претерпел, стараясь угодить ей, — конечно же, не без корысти! Но не принесли его хлопоты пользы, напротив — вынудил бессердечный хан увести племя с земли предков, из междуречья Шешмы и Зая. И потому не то что вновь отправиться в Казань — слышать о ней не хотел Шакман-турэ, а узнав о падении хана, позлорадствовал: «Нашлась и на тебя управа! Туда тебе и дорога!»
Однако сильно удивило Шакмана то обстоятельство, что царь Иван, свергнув своего врага, не посадил на трон кого-нибудь другого. А чем был бы плох Шагали-хан? Ну и посадил бы его Иван на ханство! Нет же! Боярина своего, как доносит молва, наместником оставил.
Неспроста он это сделал, ох, неспроста! Уж не собирается ли двинуть войско и на башкирские земли?
Потерял Шакман покой. Закралось в сердце сомнение — и точит и точит… Старался успокоить себя: «Нет-нет, сюда царь Иван руку не протянет, Ногайская орда не даст».
Шакману ли не знать, как сильна орда! Уже успело племя натерпеться и от нее. И вот ведь несуразица: от ордынских же мурз жди защиты! Сама мысль об этом была унизительна, рассердила Шакмана. «Да провались они к шайтану! — думал он. — Пусть царь урусов их растопчет. Пусть они воюют — мы только выгадаем. Тамьянцы опять войдут в силу и не только над ближними мелкими племенами вроде Кубаляка и Кувакана, но и над табынцами, над катайцами возьмут верх. Всех подомнут. И будет сын мой Шагали править обширной, многолюдной страной».
Поистине счастливая мысль! Надо внушить ее сыну, решил Шакман. Сначала поговорить с ним с глазу на глаз, кинуть ему в душу горячий уголек, зажечь его, а потом собрать акхакалов и затвердить замысел. Нет, не так прост Шакман, чтобы отступиться от мечты всей жизни. Все же добьется он своего!
Разве не проявил он дальновидность, переложив заботы о племени на плечи сына? Пусть привыкает к власти. Не всякий правитель решится на такое. Правда, Шакман последнее слово оставил за собой. Лишь отошел в сторону, чтобы последить, как у Шагалия получится. В случае нужды мог воспользоваться своей верховной властью.
Шагали испытывал некоторое неудобство под неослабным отцовским надзором и сам навел на разговор, задуманный Шакманом.
— Ты не беспокойся, отец, — сказал, оставшись однажды наедине с отцом. — Я ведь немало в жизни повидал, не собьюсь с пути…
— Да, ты уже опытен, тут у меня сомнений нет. Но еще не ясно мне, куда твой путь выведет.
Сказано это было с явным намеком: утаиваешь, сын, какие-то мысли, не все они мне ведомы. И Шагали откровенно ответил: