— Не догадались они?.. — спросил Шагали, чтобы как-то отозваться на слова отца.
— Нет. Тайну знала только одна старуха-ворожейка. Она и лечить умела. Травами. Асылгужа ее обидел, прогнал из своего племени. А когда приболел, позвал обратно. Я ей намекнул: есть и ядовитые травы… — Шакман помолчал, отдышался. — Не сам я… Ее рукой отравил. Может, она и сама отравила бы, зла на него была, да, видать, греха побаивалась. А раз я посоветовал, она и решилась. Грех-то на меня пал…
Шагали сидел недвижно, пораженный признанием отца. Шакман дышал все тяжелей. Все же, собрав остатки сил, он продолжал:
— Сынок, тайну эту — никому… Проглоти! Иначе тень на племя ляжет. Тебе самому трудно будет. Умеешь хранить тайны?
— Думаю, что умею, отец.
— Хорошо… Прошу тебя: после похорон… Когда предадите мое тело земле…
— Да что ты, отец! О чем говоришь!
— После похорон принеси жертву… духу Асылгужи… Угости все племя жертвенным мясом. А то его дух возьмет меня на том свете за горло… Ты слушаешь?..
— Слушаю, отец.
— Прощай, сынок… Прости мне… обиды…
— И ты, отец, меня прости!
Услышал Шакман эти слова сына, нет ли — уже не узнать. Он вдруг вытянул ноги, откинул руку, издал странный звук, что-то вроде: «У-ы-ых…» — и замер.
Шагали некоторое время смотрел на него растерянно, не зная, как быть, что предпринять. Потом вскочил, закричал отчаянно:
— Отец! Нет! Нет!..
За дверью, оказывается, как раз собрались акхакалы, пришли навестить Шакмана. Услышав крик и поняв, что случилось непоправимое, они вошли в юрту. Один из акхакалов принялся утешать Шагалия, остальные в скорбном молчании присели на нары к ногам умершего.
На следующий день поднялась предшествующая похоронам суета. Старушки-знахарки окропили юрту, в которой лежал покойник, отваром душистых трав. Молодые мужчины отправились копать могилу. Несколько стариков занялись приготовлением погребальных лубков: могильную нишу надлежит закрыть, дабы не попала в нее разрыхленная земля, не придавила тело покойного. Ребятишки с почтительного расстояния следили за хлопотами взрослых, надеясь в душе, что на предстоящих поминках их тоже чем-нибудь оделят. Проворные гонцы помчались с печальной вестью в соседние племена.
Словом, все племя Тамьян пришло в движение. Шагали вновь и вновь напоминал сам себе: «Надо сразу же после погребения отца исполнить его последнюю просьбу: совершить жертвоприношение духу Асылгужи-тархана. Кто знает, может, и впрямь духи преследуют грешников. Этот, упаси бог, еще и ко мне привяжется!»
7
Куда запропастился мулла Кашгарлы — никто не знал. Поискали его в ближней округе — не нашли. В обычные-то дни тамьянцы, кормившие уже второго приблудного служителя аллаха, вполне могли обойтись без него. Но умер их турэ, и понадобился мулла.
Надо же выполнить похоронный обряд, должна прозвучать заупокойная молитва. Покойник торопит, а муллы нет…
Покойник не считается с тем, что у живых — затруднения, у него свой резон: обязаны похоронить, не затягивая дела надолго, и все тут. Задержишь его лишку — неприятностей не оберешься, а то и беды он начнет на тебя накликать. Поэтому тамьянцы не могли ждать, когда объявится их непутевый мулла. Решили, махнув рукой на мусульманский обряд, предать тело покойного земле по обычаям предков.
Хотя погребальная яма потребовалась просторная, выкопали ее быстро, для здоровых, способных горы свернуть мужчин большого труда это не составило. Устраивая вечное ложе для своего умершего вождя, постарались они от души, сделали все как надо. Тем временем старики обрядили покойного: надели на него украшенный узорным шитьем елян, который он при жизни носил по торжественным дням, на голову натянули шапку из меха выдры, с красным бархатным верхом, на ноги — сафьяновые ичиги. Приготовили, чтобы положить рядом с ним в могилу, богатырский — полтора размаха по тетиве — лук, узорчатый колчан с несколькими стрелами, треххвостую плетку, свитую из семи ремней, дубовый сукмар и всякую обиходную утварь на случай нужды в ней и на том свете. Но вот дело дошло до коня, и тут старики несколько растерялись.
Лошадей у Шакмана было много. Какую из них принести в жертву? Сомогильником хозяина, безусловно, должен стать его любимый конь, верный его спутник при жизни. В молодости у Шакмана такие кони были, но теперь их уже нет: у того сердце не выдержало бешеной скачки, этот состарился и попал в общеплеменной котел либо был выставлен перед акхакалами в качестве особо ценимого угощения. Вообще век у коня короткий, а если конь знаменит, то его жизнь так же, как жизнь батыра, чаще всего обрывается трагически.