А новый, теперь полновластный, глава племени ни разу не оглянулся, будто уходил не от священной для нынешних и будущих тамьянцев могилы, а с дурного, недостойного уважения места. В юрту свою он вошел, чувствуя полную душевную опустошенность. Сегодня он похоронил не только отца, но и сыновнюю любовь к нему. Долго еще будет мучить его стыд за отцовский грех.
Таким образом, Шакмана предали земле без заупокойной молитвы. Акхакалы, испытывая в связи с этим некоторое смущение, высказывали мысль, что можно и, пожалуй, даже нужно исполнить на могиле мусульманский обряд задним числом. И свеженасыпанный могильный холм, хорошо видный с горного склона, где раскинулось становище племени, словно бы напоминал об этом.
Но тот, кто должен свершить обряд, то есть мулла, все не объявлялся.
А потом как-то не до молитв уже стало, навалились на всех житейские заботы и хлопоты. Да и могильный холм осел, оброс чахлой травкой, стал похож на съежившуюся от холода скотину и не так бросался в глаза. Лишь изредка привлекал он теперь внимание прохожего, как бы говоря от имени Шакмана-турэ: «Каким я был человеком и в каком теперь, погляди, оказался положении!»
8
Не зря Шагали обеспокоился на похоронах, увидев Юмагула рядом с Айбикой. Вскоре оглушил его новый удар судьбы, подтвердилось, что и впрямь «один глаз молодой жены косит на мужнина племянника…»
Впервые свою нынешнюю енгэ Юмагул увидел, когда дед, Шакман-турэ, взял его с собой в поездку в племя Бурзян. Пока дед знакомился с предводителем племени и угощался у него, Юмагул с присущим тринадцати-четырнадцатилетним подросткам любопытством оглядывал становище бурзянцев — дворы, где разновеликие юрты стояли вперемежку с деревянными строениями. В это время из красивой, отличавшейся от прочих резной двустворчатой дверью юрты вышла молодушка с сапсаком для кумыса в руке.
— Ах-ах! — воскликнула она. — Гость-то наш тут один скучает! — И обернувшись к двери, позвала: — Айбика! Выйди-ка, милая, выйди-ка!
Из юрты выскочила девочка примерно тех же, что Юмагул, лет, может, лишь чуть-чуть помладше. Увидев незнакомца, она повернула было обратно, но молодушка остановила ее.
— Вот егет, гость наш, не знает, куда себя девать. Покажи ему, чем Бурзян богат. К роднику своди, к реке, луга наши покажи.
— Что он — девочка, что ли, чтоб я с ним ходила! — буркнула Айбика.
— Ничего, ничего! Тебе можно. Ты ведь еще не сговоренная невеста…
Видя, что девочка смущена, Юмагул и сам засмущался, хотел сказать: «Не надо, не беспокойтесь из-за меня», — но Айбика опередила его, упрекнула молодушку:
— Ну тебя, енгэ! Вечно что-нибудь выдумываешь!.. — И, не глядя на Юмагула, добавила: — Он и сам, наверно, не захочет ходить со мной. Я ведь не мальчишка!
— Что же делать, раз наших мальчишек дома нет? Со вчерашнего дня все — на охоте. Как отправятся охотиться, так про все на свете забывают… А он, видишь, как заблудившийся жеребенок, не знает, куда податься…
Юмагулу, конечно, не понравилось, что его сравнили с заблудившимся жеребенком. Он обиженно проворчал:
— Я не заблудился, просто осматриваю ваше становище. И я — не жеребенок.
— Конек, что ли, молодой? — засмеялась молодушка. — Тогда бы тебя в косяк перевели, а ты, я вижу, еще в стороне от косяка… Идите, идите, погуляйте. Вы друг для дружки — самая ровня.
Будь Юмагул года на два старше — взрослые допустили бы его в свой круг, «в косяк», пригласили бы вместе с дедом на угощение к предводителю племени. Но пока приходилось мириться с положением «жеребенка».
Молодушка, сведя таким вот образом двух подростков, ушла по своим делам. Девочка и переданный на ее попечение юный гость стояли, не решаясь взглянуть друг на дружку, не зная, как дальше быть. Но сколько можно так стоять? Кто-то из них должен был начать разговор, а нет, так оставалось только молча разойтись.
Скорее всего они и разошлись бы, если б неподалеку в кустах не свистнула какая-то пичуга. Они обернулись на этот свист, улыбнулись, и улыбка помогла преодолеть отчужденность, сблизила их. Юмагул тоже тихонечко свистнул, пичуга отозвалась. И гость, и хозяйка разом засмеялись.
— Никак ты знаешь птичий язык? — сказала Айбика, уже дружелюбно глядя на Юмагула. — Ну-ка, свистни еще раз!
Юмагул воодушевился, свистнул и раз, и другой, но пичуга больше не отзывалась. Тогда он принялся посвистывать, подражая другим птицам.
— Фьють! Фью-тю-тю! Фюит-ти-ти!..
Юмагул умело воспроизводил посвист и голоса многих птиц. Айбика с детской непосредственностью, заинтересованно слушала его.