— Еще! Еще! — требовала она. Девочка и сама попробовала посвистеть, но у нее не получалось так здорово, как у Юмагула.
Тем временем поднялся шум-гам, бурзянские мальчишки вернулись с охоты. Айбика, даже не попрощавшись, скрылась в своей юрте.
Вот и все, что произошло между ними.
Два года спустя Юмагул приехал в становище бурзянцев в свите жениха на свадьбу дяди своего, Шагалия. Не насвистывал он на этот раз птичьи песни и Айбику увидеть не довелось. Когда другие веселились, участвуя в свадебных торжествах, в праздничной байге, он потерянно бродил, не находя себе места. Никак он не мог представить девочку с ясным лицом, с загоревшимися тогда от восторга глазами в роли нынешней невесты, больше того — своей будущей енгэ. Он не мог решить, жалеть ее должен (ведь дядя, Шагали, казался ему уже старым) или радоваться тому, что Айбика переедет в становище тамьянцев. Ночью в юрте, специально поставленной для сопровождающих жениха егетов, лежа рядом со своими утомленными празднеством, дружно храпевшими товарищами, он долго не мог заснуть, все думал и думал об Айбике — жалел ее.
Вскоре Айбику привезли в становище тамьянцев. Встретили ее торжественно, — когда сходила с повозки, подушку под ноги подложили, потом подхватили под руки и увели в гостевую юрту. На праздник «открытия лика» собралось все племя. Две разбитные енгэ, встав у входа в юрту, припевкой напомнили народу, что даром ничего не дается, что лицо молодушки можно увидеть, лишь преподнеся ей подарок — курмялек:
Юмагул стоял в толпе своих сверстников. Из юрты тоже слышалось пение, там другие енгэ шутливо наставляли молодую:
Слова эти показались Юмагулу обидными, он густо покраснел, будто ему самому посоветовали не красть, и покосился на товарищей: не заметили ли? Настроение у него вдруг испортилось, и он счел за лучшее тихонечко выбраться из толпы и уйти.
Не увидел он Айбику в этот день, и в последующие несколько дней возможности ее увидеть у него не было, потому что отлучился из становища — со сверстниками, вступившими в возраст егетов, отправился на облавную охоту. Но все время думал он о своей енгэ, представляя ее в образе девочки с горящими от восторга глазами.
После возвращения с охоты Юмагул и его товарищи спустились к реке напоить коней. Тут он и увидел идущую с коромыслом и ведрами Айбику. Она набрала воды чуть выше по течению и, не глядя на егетов, скромно потупившись, направилась обратно. Юмагул негромко свистнул — как та, известная лишь им двоим, пичуга. Услышала Айбика его свист, нет ли — ничем она это не выдала, не оглянулась, даже головы не подняла. Он снова свистнул, подражая птице, и заметил, что Айбика вдруг будто споткнулась, замедлила шаг, ведра на коромысле закачались. Юмагул смотрел ей вслед, пока она не скрылась в своей аласык — летней кухне.
Когда хоронили деда, Юмагула к этому серьезному делу и близко не подпустили, пришлось ему с прочими «молодыми коньками» держаться в сторонке. Даже перед самым погребением он стоял позади толпы, обступившей могилу, не решаясь пробиться поближе. Неподалеку от него скучились девушки и молодушки. Юмагул и сам не заметил, как оказался возле них. Глядь — в двух шагах стоит Айбика. Без всякого умысла, подчинившись необъяснимому внутреннему толчку, Юмагул осторожно протиснулся к ней. Он не смотрел на Айбику, и она не повернула головы, не взглянула, кто встал рядом, но, должно быть, краешком глаза увидела — кто. Выражение ее лица не изменилось, но она чуточку отклонилась от Юмагула, прижалась к стоявшей с другой стороны Марье.
Но вот могилу ушедшего в иной мир Шакмана-турэ начали закапывать. Толпа, стараясь ничего не упустить в этом зрелище, в едином порыве придвинулась к погребальной яме, уплотнилась. Юмагула притиснули к Айбике. И тут он, набравшись храбрости, взял ее за руку. Айбика руку свою не отдернула, не было в тесноте возможности отдернуть. Юмагул легонько сжал эту мягкую, горячую руку. Немного выждав, опять сжал. Она не возмутилась, напротив, чуть-чуть шевельнула пальцами, отвечая на пожатие, и рука ее, как послушный ребенок, доверилась руке Юмагула. Так они стояли, пока не вырос могильный холм, — не глядя друг на дружку, но чувствуя согласное биение двух взволнованных сердец. Они разговаривали без слов — в таких случаях нет надобности в словах.