Отчего-то Михаил Ярославич почти не сомневался в благоволении Тохты. Да и неправедных соперников у него, кроме Юрия, не было. А праведных, Богом отмеченных, кого бы следовало опасаться, не было и вовсе: сам Господь их и прибрал к себе своевременно. А кого и не прибрал, тот не помышлял о борьбе…
Михаилу даже стало казаться, что и в Орде понимают и видят свою выгоду в том, что Русь сплотится едино вокруг сильного великого князя. Что в том худого?
Набеги, грабеж и разор менее прибыточны для самой Орды, чем покойное получение постоянного, обусловленного договором выхода.
Загад не бывает богат, знал о том князь. И все же ясными, предосенними днями, покуда струги острыми, обшитыми железом носами резали быструю волжскую воду, думал он и о том, что будет, что непременно будет, чего никак не может не быть, когда Русь обретет достатнюю силу, «Али овцы мы неразумные, что сами о себе озаботиться не сумеем? Али не знаем ладу в дому своем, чтобы в таком же ладу и всю землю держать? Али матери нас на одни только муки родили? Али достойно православным быть в холопах у тех, кто веры не знает? Али для презрения Русь на земле?..»
Берега то отдалялись, то близились, река в иной день перед взглядом струилась ровным стеклом, в иной пенилась снежными, непокорными бурунами. Изредка по берегам вставали селения. Сначала то были селения русских, малые деревеньки да городки; затем побежали унылые становища мордвы да чуди, а далее, от Булгара, столицы совсем недавно сильного торгового народа, вырезанного татарами, пошли ордынские города: Бездеж, Бельджамен, Самара, славный солью Укек… О чем только не передумал Михаил Ярославич: и о Руси, и о себе, и о сыновьях, которым, как казалось ему, он уготовил славную и великую долю. То, что предстояло совершить, нельзя было сладить за один человеческий век, но, мудро пестуя сыновей в Божием послушании и усердии ради всей русской отчины, можно было надеяться на великое. И то: всякая дорога мечтой блазнит, что уж говорить о волжском пути! Известно, какие сны навевает он русскому сердцу. В снах тех только ширь и величие, только воля и ветер, только даль и свобода, в тех снах небеса нисходят к земле и доступны, как собственная ладонь. В Сарае-Баты, где пребывал Тохта, тверского князя встретили вовсе не так, как он думал, то есть совсем не встретили, будто не ждали. К этому Михаил Ярославич не был готов. Он уже стал горячиться, доказывая визирям необходимость скорейшей встречи с ханом, однако боярин Святослав Яловега, лучше знавший тонкость обхождения с чванливыми визирями, доказал ему, что своей горячностью он лишь прибавит удовольствия тем визирям, но дела никак не ускорит. Знать, сам Тохта велел его помурыжить. Пришлось смириться и ждать. Начинался обычный татарский волок.
В Сарае к тому времени собрались многие князья да бояре из русских земель, не говоря уже о купцах, гостивших в Орде во всякую пору, а уж в это благодатное время особенно. Из князей же кто по каким своим тяготам пришел к хану, кто по иным делам, а кто и нарочно, чтобы первым узнать весть и в Сарае же первым поклониться новому великому князю. Был здесь Михаилов сродственник, ростовский князь Константин Борисович, князь суздальский и нижегородский Михайло Андреич (как сказывали, потешаясь, тоже, мол, искавший великокняжеского достоинства), рязанские братья-княжичи Ярослав и Василий, просившие Тохту заступиться за отца своего Константина Романовича, все еще маявшегося в московской неволе…
Сарай, в котором Михаил Ярославич не бывал более десяти лет, сильнее, чем прежде, поразил его своим воистину вавилонским многолюдьем и разноречием. И, как в сгинувшем Вавилоне, в пышности дворца Тохты, в непомерной кичливой роскоши домов его визирей, царевичей и нойонов, в высокомерии его жителей увиделось вдруг Михаилу Ярославичу предвестие скорого конца дивного города. Он сам не мог бы объяснить почему, однако в той жадности, с какой насыщался город греховными удовольствиями, отчего-то чуялось не процветание, но неутолимость голода обреченного.
Бесправные некогда при хане Берке, да и при том же Тохте бесермены-магумедане заполнили Дешт-и-Кипчак, уже довольно изрядно настроили розовых и круглых мечетей, в которых беспрепятственно совершали свои обряды, нестройно ладили заунывные песнопения, поклоняясь Аллаху. Прежде такого в Сарае не было. Конечно, и раньше случались среди татар магумедане, но единому Богу поклонялись они вовсе не так ревностно, в большинстве своем предпочитая вере в единого Аллаха веру во многих духов и в предопределение Вечно Синего Неба, какую и завещал им Чингис. Это тоже был новый и странный знак, какого не мог не заметить внимательный взгляд…