Молодой легионер, одним из последних присоединившихся к боевой группе примарха после обрыва связи с Калибаном, последовал примеру своего лейтенанта и посмотрел вверх. Лучи света из люка придавали его бледным калибанитским чертам призрачный вид. На темном керамите наплечника зловеще светился «череп в песочных часах» — символ Крыла Ужаса. Помимо него поношенный доспех украшали разнообразные знаки верности и посвящения, эзотерические указатели на тайную иерархию, в которую даже Редлосс не имел шансов быть полностью посвященным.
— Нет, — возразил Редлосс.
— Почему ты так решил?
Редлосс мог сказать о частоте и продолжительности вибрации, устойчивости металла и шаблонах смещения пустотного щита, но не стал. Он взглянул на Даная, своего избранного заместителя, который чуть склонил голову, в остальном сохраняя на бледном лице непроницаемое выражение.
— Однажды, брат, — сказал Редлосс, взяв Гавейна за плечо. — Когда ты продвинешься дальше по Спиральному пути, ты зарекомендуешь себя готовым для таких знаний.
Гавейн склонил голову.
— Я понимаю.
Взгляд Редлосса вернулся к световым люкам.
— Это было попадание в корпус.
— Щиты сбиты? — прошипел Веррен.
Легионер занимал ведущую позицию в отделении из пяти разрушителей, держа под прицелом волкитной серпенты тихий пустой зал. Если он и испытывал хоть какое-то сомнение на счет входа в эти отсеки настолько вооруженным и в такой компании, то скрывал это с мастерством воина Первого. Война Гора натравила брата на брата, отца на сына. Проникновение сюда ощущалось мелким предательством в общей картине событий.
Возможно, поначалу большинство актов предательства вызывали схожие ощущения.
— Не обязательно, брат, — ответил Редлосс. — Скорее всего, Стений завел нас в зону обломков.
Гавейн фыркнул.
— Или абордажная торпеда, — предположил Данай.
Гавейн, Веррен и Мелвен покрепче сжали оружие. Редлосс нахмурился из-за их чрезмерной реакции. Он обучал их быть более выдержанными.
— Последний вздох прогнившего трупа, — сказал он. — В этой системе нет ничего, с чем бы ни справился брат Стений. Мы — Темные Ангелы, братья, мы — смерть, и у нас здесь есть своя добыча.
Эти слова произвели должный эффект, заставив их сосредоточиться.
Не в первый раз сыны Калибана охотились на примарха на собственном корабле.
В прошлый раз Редлосса не было на борту флагмана. Но он был в Иллириуме, когда Лев, наконец, пронзил Конрада Кёрза.
— В чем дело, брат? — спросил он, заметив, что рассеянность Веррена не прошла.
Старшие воины, бывшие Рыцари старого Ордена Калибана, любили вспоминать, что они — великие охотники. Они говорили, что Калибан испытал их, и они выжили. Они выдержали его беды, сражались с его зверьми и темными лесами, где каждое дерево было ядовитым и каждое существо, каким бы маленьким ни было, голодным, и они выжили. Они победили планету оружием, честью и отвагой, а с прибытием Императора даже объявили себя поколением, которое сломило Калибан. Но Редлосс знал, что те старшие воины, те бывшие Рыцари ошибались. In Articulo Mortis[2]. Человечество эволюционировало из охотников и мусорщиков открытых равнин. Лес был его изначальным кошмаром. Рыцари Калибана не были охотниками. На них охотились. Они были млекопитающими, чьи доспехи и когти позволяли отбиться от Великих Зверей еще на один день. Они находили темные и укромные места, чтобы выжить, и не разжигали костров из-за страха перед ночью.
Их чутье на скрытые опасности намного превосходила те же качества у самопровозглашенных «охотников» из Пятого и Шестого. С их предрасположенностью к темноте могли конкурировать только воины Девятнадцатого.
Веррен кивнул на обшитый гобеленами зал и указал своей серпентой.
— Я что-то слышал.
Ольгин одернул занавес, за которым оказался альков реклюзиама. Плечи лейтенанта поникли, сервомеханизмы доспеха издали удрученный вой. Пусто. Переборки были обшиты ароматичными деревянными панелями, покрытыми резными музами и сатирами из лесных легенд Калибана. Все это не соответствовало в точности духу Имперской Истины, но итератор должен обладать редким везением, чтобы получить позволение зайти так глубоко в сердце «Непобедимого разума», и храбростью, чтобы поставить под сомнение декор в личных покоях Льва Эль’Джонсона. Если в Империуме все еще были итераторы, то, по мнению Ольгина, их сейчас занимали куда серьезнее проблемы.
— Чисто, — проворчал он, отступив и проверив реклюзиам ауспиком отделения.
— Интересно, Джонсон все еще держит здесь Ночного Призрака, — прошептал Кастаил.