Оказывается, слезинка в одном месте по стыку броневого пояса, которого и не трогали Стер я слезинку пальцем.
— Вот и течи нет.
— Через полчаса опять будет.
Вышел я на палубу и говорю капитану:
— Если будет такая течь, то зовите доктора по венерическим болезням, а не инженера за тысячу километров. Немедленно кончайте все расчеты с берегом завтра с утра уничтожьте девиацию, пользуясь створными знаками, и пойдете по назначению в Батум. Счастливого плавания!»
Крылов был непримирим к любому проявлению разгильдяйства, отлыниванию от исполнения долга и обязанностей, к служебно-чиновничьему осторожничанью, неряшливости. Его язык, пресекая подобное, как в случае с капитаном «Азнефти», становился ядовито-насмешливым, а распоряжения настолько категоричны, что неисполнение их было делом немыслимым. Что капитан танкера — это свой человек. В конце концов, мало ли какие причины скрывались за его нежеланием уйти сразу посте ремонта: пока главнонаблюдающий получит телеграмму, пока соберется, пока доберется — время для чего-то будет им выиграно. Очень может быть, что именно так рассуждал капитан и поплатился за свои рассуждения таким «фитилем», что не знал, куда глаза девать А вот директор верфи в Кане попробовал было обойтись с русским адмиралом по-французски весело и не выполнил требование. А, подумаешь, о чем вести речь: сборщики мусоришко в трюм сбрасывают, ну и что? Придет срок окончательной сдачи, тогда и подчистимся. Раз отмахнулся французский директор Буланже от замечания русского приемщика, другой… На третий раз увидел на своем столе телеграмму. О, что за упрямство — опять о мусоре!
— Отправьте мою телеграмму немедленно. Завтра я буду в Париже, увижу председателя правления и передам ему содержание моей телеграммы.
Мусор мгновенно убрали, и захламленности трюма больше не допускали и, — кто знает! — может быть, уберегли тем самым танкер от пожара еще на достройке.
С беспечностью такого и более серьезного рода приходилось воевать так иногда яростно, что в письмах Крылова можно встретить и такие вот признания: «. вернувшись из правления заводов, где целое утро ругался с французами из-за укрепления кормы, зол был как бешеный бульдог; сегодня предстоит ругать французов еще хуже».
Во что обходилась эта «ругань» французам, мы знаем из признания главы «Шантье наваль», а ведь «ругающемуся» пошел седьмой десяток — его издержки не подкреплялись надеждами, как у директора Руже.
И вот к 1924 году возникло ощущение, которое ча неофициальном бухгалтерском лексиконе звучит как: «Пора бабки подбивать». Складывалось оно из следующего: шесть танкеров построены, и они бороздят на своих коммерческих путях Мировой океан; принято и отправлен > в Петроград свыше 1500 единиц паровозов, их «способ перевозки есть, несмотря на его новизну, наидешевей-ший»; научная литература и приборы для Физико-математического и других институтов па общую сумму 225 тысяч рублей закуплены и отправлены домой; с комиссией по изданию сочинений Эйлера произведен полный расчет, от нес же приняты последние шесть томов по 40 экземпляров каждого; разработан проект пере-транспортировки оборудования для Волховской ГЭС, машины доставлены в город Волхов без единой поломки; закуплены и отправлены приборы для Пулковской обсерватории и Главной палаты мер и весов; написана работа по баллистике и «О приближенном численном интегрировании обыкновенных дифференциальных уравнений»… Впрочем, последнее — это, пожалуй, личное и к командировке отношения не имеет… Пора и честь знать…
В это время позвонили из посольства. Секретарь Красина просил приехать, но, как это делал всегда, но объяснил причину приглашения-вызова. Странно, неужели что-нибудь случилось… Леонид Борисович болен… Странная какая-то болезнь: лейкемия. Малоизведанная, н глазах съедает человека, а чем и как — ие понять, как это так, господа эскулапы, — не попять?
Пока собирался, подумал и об укоре в собственны, адрес. Не академическим трудом, видите ли, занят академик Крылов. Они, укоряющие коллеги, умники высокие, полагают, видите ли, что он занимается выгодным ремеслом вместо науки, будто приложение научных познаний к практике не входит в обязанности академика. Небось Владимир Андреевич Стеклов так не считает…
Не считал так и на глазах угасающий Леонид Борисович Красин. Но недуг словно трусливо бежал от него и прятался, когда посол, как сейчас, начинал новое государственное дело. Его лицо потеряло болезненный шафранный налет, весь он подобрался, убеждая Крылова еще ненадолго задержаться за границей:
— Дорогой Алексей Николаевич, русский лес — это наша валюта, а что же выходит? Прямо по поговорке: «За морем телушка полушка, да рубль перевоз» — фрахт съедает львиную долю наших выручек за лес, то есть поговорочный рубль мы отдаем в чужие руки. Будь у нас свои лесовозы, мы бы говорили на здешнем лесорынке другим языком… Вы, вы и никто другой сейчас не сможет решить проблему, дорогой Алексей Николаевич. Прошу вас — согласитесь.