Лишь после того, как Лавира пересечет границу. Ну а Пустошь плевать хотела на них, их страхи и желания. Она просто не хотела терять свою игрушку, от ног и до макушки наполненнную волшебством. Пустошь желала разделить могущество с прекрасной феей. Наполнить ее своим холодом и обрести Госпожу, которая сможет вдохнуть жизнь в мертвые километры.
И она сопротивлялась. Тянула незримые нити к безжизненному телу девушки, холодом сковывала ноги Ийеза и перекачивала по нитям свое волшебство в фею, не замечая, что тем самым истончает невидимую связь между духом и телом.
Зато Лорд Бигель заметил и в отчаянном прыжке, выламывая гудящие крылья из суставов, сумел перелететь через границу. За его спиной раздался вой, полный боли и отчаяния — Пустошь плакала тысячами глоток своих обитателей.
Но все было уже не важно. Важным была лишь связь души и тела, ставшая не толще волоса, эфимерная, практически не различимая — тронь и разорвется. Но не исчезнувшая.
Себастьян рядом упал на колени и прижался ухом к груди феи, вслушиваясь в редкие удары ее сердца. Черты лица девушки еще больше заострились, а нежная и светлая прежде кожа приобрела явственный оттенок синевы.
-У нас очень мало времени,- взволнованно произнес Гананде, глядя на такого же бледного Ийеза.
Лорд Бигель успел лишь кивком согласиться, как они уже направлялись в комнату Лавиры в ее доме.
-И как мы ее вернем? Будем звать?- задавал вопросы Ийез, голову которого умные мысли по данной проблеме не посещали. Увы, но он не был архимагом, не настолько был силен в тонких материях, а потому ему оставалось надеяться на их странную связь, на Себастьяна и на эти демоновы метки, которые они оставили на ее ауре и душе.
-Сомневаюсь, что это поможет. Мы уже звали. И я так подозреваю, что можем звать пока связь совсем не разорвется. Но я кажется знаю, где искать,- с раздражением, или даже яростью, плещущейся в грозовых глазах произнес Лорд Гаранде.
***
Где я? Что со мной? Кто я? Я умерла?
Я будто бы смотрю сквозь прозрачное стекло на окружающий мир. Прозрачное марево колеблется перед моим лицом, не позволяя мне покинуть мою клетку. И есть ли он — этот окружающий мир? Не знаю. Для меня все вокруг находится в белом тумане.
А, нет. Не все... Там, по ту сторону преграды передвигается черное облако. Грязное облако. С буро-серыми потеками на чернильной мгле. И мне кажется, что я знаю это облако.
Вот оно останавливается прямо напротив меня. И мне хочется податься назад, отшатнуться, чтобы увеличить расстояние между нами. Но моя тюрьма настолько мала, что не позволяет мне этого сделать, оставляя мене впритык к моему кошмару. И так страшно, что я непроизвольно сжимаюсь в комок. А оно, это грязно-черное облако, так близко, что нас разделяет лишь эта прозрачная преграда, которая тоньше волоса.
-Моя...,- голос этого нечто хрипит и гудит странными обертонами, от которых что-то во мне болит.
Раны — понимаю я. Раны, которые мне нанесло однажды это существо. Больно...
И я сжимаюсь еще больше, если такое возможно.
-Ты моя, Кайлин,- оно продолжает говорить, с явным удовольствием наблюдая за моим страхом.- Только моя. Ты никогда, никогда не сможешь уйти от меня...
Голос мужской и где-то там, в глубине самой себя, я уже не могу его обезличивать. Он мне кажется смутно знакомым. Кажется, что еще немного и я вспомню, узнаю. Но почему-то мой страх настолько силен, что я просто не могу, не могу вспомнить...
-Моя,- в его голосе слышатся довольные урчащие ноты.
И меня внезапно практически расплющивает о стенку невидимой тюрьмы. Я вижу две толстые нити, которые тянутся от меня к его рукам и понимаю, что он просто дернул за них. Страшно... А нити-то изрядно пожеванные...
Внезапно в белом тумане появляется еще одно облако. Оно поменьше и уже поинтереснее. Хотя, нет. Еще противнее. От его вида начинает тошнить. Цвет болотной жижи. И мне почему-то кажется, что оно еще безумнее, чем черное. Еще грязнее. Но я радуюсь, что с этой болотной гадостью меня ничего не связывает.
Этот грязный ужас подплывает к нам ближе. Останавливается позади черного и, я понимаю, что разглядывает меня. Неожиданно остро чувствую, что для этой болотной гадости я мерзкая и ненавистная букашка. Оно, зеленое, так отчаянно желает мне исчезнуть, так безумно ревнует ко мне черное, что потоки этой ненависти почти причиняют мне боль.
-Зачем тебе эта потаскушка?- голос женский, мягкий с нежными переливами.
Болотная дрянь придвигается к черному еще ближе, практически втекает в него. А меня корежит от этих нежностей : от диссонанса, контраста, который возникает между голосом и мерзостью вида.