Я не могу позволить ей разбиться. Я не могу потерять женщину, которую люблю больше жизни.
И я не позволю.
– Папа! – дрожащий голос Кристиана возвращает в реальность и запускает время.
Я оборачиваюсь к сыну на короткий миг:
– Присмотри за Севиль, Крис, – и ныряю вниз головой в свой главный страх, не представляя, что собираюсь предпринять.
Мне ясно одно: Марк Кросс тут бессилен, а вот истинная суть знает, что делать. Знала с самого начала. И я раскрываюсь ей, насколько возможно в моём положении.
Ужас пытается помешать, сдавливает грудь, встречный ветер перехватывает дыхание, но по мере того, как я приближаюсь к Николь и вижу её полные слёз глаза, паника ослабевает, а зверь набирает силу.
Знакомое чувство: жар, точно в груди разгорается миниатюрное солнце, раздвигая рёбра, обжигая лёгкие и горло.
Это та грань, которую я никогда не переходил, однако сегодня придётся. Если я хочу спасти жену, я должен отдаться другому мощному страху – потерять себя.
Пока лечу к земле, опускаю веки и доверяюсь истинной сути, позволяя ей делать то, чего она хочет, то, что считает нужным. Острая, короткая вспышка боли, огненной волной прошедшаяся по всему телу, заставляет схватить ртом воздух и распахнуть глаза.
На миг свет ослепляет, голова кружится, я вижу мир по-другому, словно через выпуклую линзу. Я падаю быстрее, разрезая тёплый летний воздух изменившимися руками – потемневшими, увеличившимися, с заострёнными когтями.
Стараясь не поранить, ловлю Николь и прижимаю к груди.
Вампиресса успевает только пискнуть, и то я не уверен, что это не ветер свистит с ушах. Боль прорезает спину с двух сторон от позвоночника, и я не могу сдержать крик. Ощущение, что кожу рассекает кнутом изнутри.
В следующий миг над нами будто расправляется несуществующий парашют, и я чувствую резкий рывок назад, затормаживающий падение. Его тоже сопровождает боль, пусть и не такая резкая и мучительная.
Николь дрожит, обняв меня за шею руками и уткнувшись носом в грудь, поэтому я не могу понять, в каком она состоянии, не пострадала ли, но по крайней мере мы оба каким-то чудом до сих пор живы.
Земля приближается уже не со столь бешеной скоростью, мы мягко планируем к основанию здания.
Повернув голову, я вижу огромные кожистые крылья, закрывающие небо. Иссиня-чёрные, перепончатые, как у какого-нибудь мифического демона или дракона, с острыми дугообразными наростами на концах.
Я не имею ни малейшего представления, как управляться с ними, но, к счастью, внутренний зверь знает. Альтер эго сейчас во мне большинство, и оно управляет ситуацией, а я как бы отвлечённо наблюдаю со стороны.
Так вот, как истинная суть, должно быть, воспринимает реальность, когда не перехватывает власть. В этом состоянии нет несвободы, разве что определённый пассив. Моё человеческое сознание и образ мыслей будто в фоновом сберегательном режиме.
Я опускаюсь на землю, сложив крылья за спиной, и ставлю хрупкую вампирессу на ноги, не выпуская из рук. Чувствую, как телу болезненно тесно и неудобно в человеческой одежде и обуви.
Николь смотрит расширившимися от страха глазами. Дрожащей ладонью касается щеки. Её губы шевелятся, я слышу родной голос, но не понимаю слов. Чувствую дикую слабость, как если бы неделю не спал и не пил кровь.
На минуту прикрываю глаза, и сознание гаснет, как истлевшая искра.
Николь Кросс
Когда я вижу далёкий силуэт Марка на краю крыши отеля Литс-вейл, во мне, почти смирившейся с неизбежной и печальной судьбой, вспыхивает всепоглощающий страх. Я слишком хорошо знаю любимого мужчину: он отчаянный импульсивный безумец.
Один раз он уже отдал за меня жизнь, однако тогда у нас не было детей, и теперь второго шанса не представится.
«Нет, Марк, пожалуйста, не надо», – шепчу, как в бреду, зная, что никто не услышит.
На миг Кросс и правда задерживается на месте, словно колеблется.
Мы не говорим об этом, поскольку он ненавидит признавать свои слабости, но я знаю, как муж боится высоты. Его безотчётный страх – моя последняя надежда, что маленькие вампирята не останутся без отца, который утешит и защитит их от всех напастей.
«Одумайся, любимый, – молю, прикрыв глаза, ибо нет сил смотреть. – Милостивая тьма, пусть он одумается!»
Однако в следующий миг, когда распахиваю ресницы, ко мне приближается тёмная тень. Ветер хлещет по щекам и уносит прочь слёзы, потому что самонадеянный дурак загубит свою жизнь вместе с моей, и наши дети останутся сиротами.