Наглой брюнетки и след простыл, но смеяться и улыбаться мне больше не хочется. Он видит перемену в выражении лица, и пронзительные синие глаза холодеют. Иногда муж закрывается, и я не люблю, когда он такой.
Воспользовавшись тем, что Кросс переключил внимание детей на себя, предоставляю их друг другу и отхожу к ограждению, глядя на бессонный ночной мегаполис, полный цветных огней.
Моя привязанность к возлюбленному становится сильнее, и это пугает.
Рациональной частью себя я понимаю, что случайные женщины для него ничего не значат, понимаю, почему его раздражают резкие перепады моего настроения, но чувства раздирают на части.
Зверь бесится, чуя рядом с желанным мужчиной потенциальных соперниц, и я испытываю гнев, с которым трудно справиться. И боль, от которой хочется закрыть глаза и поморщиться, как от мигрени, что я и делаю.
Мир отходит на задний план, ревность отсекает окружение, поэтому я вздрагиваю, услышав звонкое:
– Мамочка!
Маленький радостный ураганчик на бегу врезается в меня, и я настолько не ожидаю столкновения, что отступаю.
А дальше происходит чреда роковых случайностей, которые я не успеваю осознать: инерция тянет тело назад, длинная юбка платья запутывается между ногами, стопа неудачно подворачивается, и я теряю равновесие.
Небо и земля на миг меняются местами, я успеваю почувствовать открытой спиной холод металла и перехожу в свободное падение, перекувыркнувшись через парапет. Время замирает, и я вижу полные слёз голубые глаза своей малышки, припавшей ладошками к стеклу.
«Севиль!» – пытаюсь закричать я, но ночной ветер поглощает слова, треплет тонкое платье и волосы и несёт прочь от моей дочки и от моей семьи.
Прочь ото всего, что мне дорого и что я люблю.
В жадные объятия преждевременной смерти.
Глава 3
Марк Кросс
С такими женщинами, как моя, не разводятся, но иногда их хочется придушить.
Особенно когда она снова и снова разжигает в тебе губительную страсть, которая будоражит истинную суть, а та, в свою очередь, вызывает дикий голод.
С годами мой внутренний зверь набирает силу, и его становится сложнее контролировать. Николь знает о моих внутренних противоречиях, однако продолжает разжигать опасный огонь внутри меня.
Порой мне кажется, что она адреналиновая наркоманка. Её возбуждает всё запретное, ей нужны чувства на грани, на разрыв. Я тоже люблю остроту в отношениях, она не даёт страсти угаснуть, но только до тех пор, пока та не становится разрушительной.
Едва ли маленькая маркиза понимает, что я испытываю, когда она взвинчивает возбуждение до предела и не утоляет сразу же.
Гремучая смесь из ярости, голода и вожделения. Для неё это игра, часть прелюдии, а я не могу позволить себе сорваться при детях, я должен контролировать и себя, и их, потому что Ник мягкая мама и многое им позволяет.
И когда я на грани срыва от голода и желания, жена злится за то, что мне случайно подвернулась смертная девчонка. За то, что я дёрнул ту на себя, а дурочка и рада упасть незнакомцу на колени безо всякого внушения.
За то, что я всегда нравился женщинам, а после обращения в вампира стал нравиться ещё больше.
Возлюбленная ведь знает, что они для меня ничего не значат. Знает и всё равно показывает характер.
Когда она смотрит поалевшими от ярости глазами, внутри что-то переворачивается. Зверь не позволяет диктовать ему условия, и Николь срывается с места, напугав детей, чем вызывает новую вспышку раздражения.
Севиль смотрит округлившимися от волнения глазами, и её смятение чуть сдерживает истинную суть. Не отрываясь от шеи вздыхающей официантки, кивком головы указываю дочке в сторону матери, без слов отпуская из-за стола.
Девочка с радостью убегает к своенравной вампирессе. Крис остаётся, но в пристальном, совсем недетском взгляде я читаю то, чему затрудняюсь дать объяснение, и неясное чувство мне не нравится.
Когда жажда затихает, и я отпускаю опьянённую жертву, стерев ей воспоминания о нападении, легкомысленная дурочка крутится вокруг меня, всячески выказывая своё расположение и услужливость.
Меня даже берёт любопытство, как далеко она готова зайти, в особенности при живой жене и двух маленьких детях.
– Вели ей уйти, – тихим тоном просит сын, и я с непониманием смотрю на него, поскольку он никогда не говорил со мной в повелительном наклонении.
К моему удивлению, мальчик хмурится и выдерживает долгий тяжёлый взор.
– Пожалуйста, папа, пусть она уйдёт.
– Можете быть свободны, – говорю официантке, глядя на сына и в который раз, как в зеркале, узнавая в нём себя. – Пусть вас заменит кто-то из молодых людей.