Катя вышла из лифта на подземной парковке и осмотрелась. Мир не погиб со смертью Дениса, планета не остановила свое движение по орбите. Пустота была только в душе девушки. И осознание этого, наконец, встряхнуло Ворошилову. Она разозлилась – на счастливых окружающих, на Всевышнего, допустившего несправедливость, на Олесю Нагорную, обвинившую ее в случившемся, на мертвого Алекса Дайсона, отнявшего у нее Дениса, но больше всего на себя. И этот коктейль из боли, отчаяния и злости рвался наружу, требовал выхода.
– Кэт, - со стороны, где остался Порше Смирнова, раздался окрик друга. Но Катя даже не обернулась. Память услужливо, словно воспроизводя на кинопленке, подбрасывала кадр за кадром: вот Виталий Александрович дает ей ключ, вот рассказывает о встрече с поверенным, а вот и информация, где ее ждет Ламборджини – недалеко, третий ряд, тринадцатое место.
«Как символично», - подумала Ворошилова.
Она не обращала внимания на то, что ее зовет Олег. Быстро, насколько могла в своем плачевном состоянии, Катя шла к намеченной цели. Первый ряд, второй – все дальше от Смирнова и всего того, что связывало ее с прошлой жизнью.
Полет. Он был ей необходим сейчас. Только так – взлетев как можно выше и быстрее – она сможет освободиться. И для этого у нее теперь все есть. Крылья Дениса стали ее крыльями. Вот так просто и, одновременно, чертовски сложно. Это только кажется, что решиться тяжело. На самом деле, нет ничего проще. Особенно, когда душа поглощена бездной и от тебя не осталось ничего, кроме нестерпимой боли – персональный ад со всеми его кругами.
Белый автомобиль с черными крыльями смотрелся все так же шикарно, как и в тот вечер, когда она впервые села в его салон у дома отца. Пальцы скользнули по четким линиям, лаская нарисованное оперение. Негромкий звук снятия сигнализации и практически бесшумное открывание двери – словно взмах настоящего крыла. В салоне все еще витал аромат туалетной воды Дениса, смешанный с кожей и собственным ароматом мужчины. Зажмурившись, можно поверить, что он сидит рядом – живой и невредимый.
Распахнув глаза, Катя посмотрела перед собой, с силой сжала рулевое колесо, нажала на педаль газа. Двигатель издал утробное рычание. Сегодня она будет летать, и к черту все.
Быстро, словно за ней гнались все черти ада, гонщица выехала с парковки. Ламборджини пронеслась мимо ошарашенного охранника, чудом разминувшись с металлической створкой, которая все еще раздвигалась. Вслед девушке посыпались проклятья. Уже не молодой мужчина никак не мог привыкнуть к безумию, которое творила золотая молодежь – отпрыски богатых жильцов дома. Вот и еще одна сумасшедшая решила поиграть с Судьбой, торопясь на тот свет. А Катя уже неслась по городу, лишь краем сознания касаясь действительности: красный сигнал светофора; зазевавшийся прохожий, не вовремя шагнувший на проезжую часть; случайные рейсеры, пожелавшие помериться силой, но четким жестом с отставленным средним пальцем, получившие отказ. Все действия, казалось, были отточены и доведены до совершенства, а тело стальной птицы безропотно слушалось свою новую хозяйку. Скорость питала Катю привычным возбуждением, радостью от впрыска в кровь адреналина. Камеры сердца работали так же четко, как и камеры сжигания в двигателе машины. Две абсолютно разные сущности сплетались друг с другом, знакомились, роднились. Километр за километром город растворялся в небытии, пока белая птица с черными крыльями неслась вперед – к звездам, к свободе, к обретению покоя. И лишь яркие образы из воспоминаний то и дело вспыхивали в, охваченном агонией, сознании Кати.
– Что ты со мной творишь, красноволосая ведьма, - пробормотал Нагорный. Он втянул в себя запах волос Кати, и объятия его рук стали сильнее. – И за что мне тебя послали эти чертовы ублюдки с небес или ада? Почему сейчас? Это так неправильно втягивать тебя во все это дерьмо, в котором мне приходится барахтаться. Но я чертов эгоист, и не могу иначе. Мне кажется, что я уже не выплыву. Так хоть напоследок дай тобой надышаться. Уже завтра я этого сделать, наверняка, не смогу…
Она чертова мазохистка. Пусть лучше так – до надрыва, до боли, со всей страстью – но живой. Он был ей просто необходим.
Катя вдруг словно оказалась в иной реальности: ей казалось, что все происходит с другой девушкой. Не может она - Катя Ворошилова - касаться пальцами теплой упругой кожи Нагорного. Это не ее рука осторожно исследует полуобнаженное тело хозяина квартиры, скользя от впадинки между ключицами до углубления пупка и обратно – совсем невесомо, словно легковесное перышко. И да, пальцы другой девушки все же стали повторять узор татуировок рейсера.