— Дяденька, а дяденька! — подойдя неслышно к Выводкову, тихо позвал он. Но тот даже не пошевелился. — Дяденька! — уже громче повторил Матвейка. — Дозволь малость поржать… Больно захотелось. А то, может, волком завыть? Хочешь, я и волком могу.
— Отстань! — чуть пожевал губами Никита.
Не дождавшись согласия, Матвейка набрался духу и так завыл, что у Никиты свело обе челюсти и защекотало в переносице.
— Что, что такое? Что приключилось? — вскочил он.
— Ага, испугался! — заплясал Матвейка. — Здорово я выть-то по-волчьи умею? Скажи, дяденька, — здорово?
— Да ты что?! — рассердился Выводков. — Ошалел? Никак кнута просишь?
— Не, не, не! — замотал Матвейка головой и так уморительно перекосил лицо, что Никита не смог удержать скользнувшей в уголках рта улыбки. — Давай лучше вместе повоем. Давай? Хоть чуток! Или нет. Стой… Я вот что надумал. Давай, дяденька, птиц привяжем, а то они, чего доброго, ускачут,
— Что ты мелешь? Какие птицы?
— Твои, дяденька. Вон те. Ишь, какие хвостатые. Прямо не птицы, а кони. Вот у меня птица так птица. Особенная. На трех лапках.
— У тебя? Да разве ты?.. — На душе у Никиты сразу стало и радостно и легко. — Да никак я и в тебя беса вселил?
— Тсс, дяденька! Не приведи бог тетенька прознает…
— Где ей тут взяться, постреленок ты этакий?
— Э, дяденька, не скажи! Я тут все разглядел. Тут, за той вон стенкой, люди живут. Ей-ей. Вот ей-же-ей, дяденька!
— Я знаю, ты у меня глазастый… Так, говоришь, свою птицу имеешь?
— Ага. На трех лапках она.
— Вот тебе на! Где же ты птицу такую встречал?
— У тебя же, дяденька, есть птица о четырех крыльях?
— Верно, племянничек. Ну, показывай свое рукомесло.
Матвейка прыгнул в угол и вытащил из-под спуда желтый обрубочек дерева.
— Вот, дяденька.
— Здорово!.. Молодец!
…Зашедший к концу дня в подвал Обеляй застал Никиту склонившимся в глубокой задумчивости над многочисленными образцами крыльев и птичьих хвостов. Посреди стола на равномерно двигавшейся взад и вперед качалке распластал неподвижные крылышки и словно парил в воздухе крохотный лубочный коршун.
— Здравствуй! — дружески положил Обеляй руку на плечо Никиты.
— Прости, Иван Митрич, задумался.
— Что задумался — не взыщу. А вот ел ли ты что-нибудь?
— Как же, как же, Иван Митрич! Мы с собой из дому и солонинки и хлебца узелок во какой принесли, — Никита широко расставил пригоршни. — Разве Фима выпустит так!
— А щи? Щи-то хлебал? Нет?.. Эй, вы там! — крикнул Обеляй и, шагнув к колоколу, оглушительно зазвонил.
В то же мгновение на пороге возник рыжебородый верзила.
— Голову оторву! — набросился на него Обеляй. — Пес конопатый! Почему не кормил Никиту Трофимова?! Зря я из кузницы тебя сюда погнал? Так-то ты служишь тут?!
— А он не звонил. Щи-то давно дожидаются…
— Погоди, рыжая тварь! Ужо я так тебя оттрезвоню, навек оглохнешь! Живо, неси обоим двум. Ну-у!
Верзила исчез с тем, чтобы в ту же минуту вернуться с чугунком дымящихся щей.
— Кушай-трапезуй, Никита Трофимов, — пригласил он с поклоном умельца. — Потчуйся, кушай на добро здоровье.
Никита, стремительно набросившийся было на щи, задержал полную ложку у самых губ и недоуменно приподнял брови.
— Какой я тебе Никита Трофимов? Никита я — и боле никто. Так и зови.
— Ничего не так, — вмешался Обеляй. — Был Никита, да сплыл. Теперь есть Никита Трофимов. Царев зодчий Никита Трофимов! И конец. Не перечь — не люблю. — И, строго поглядев на верзилу, произнес по слогам: — Ни-ки-та Тро-фи-мов. Повтори, стоеросовый!
Рыжебородый повторил.
— Еще!
Тот послушно повторил еще раз.
Пока Обеляй обучал кузнеца вежливому обращению с царевым зодчим, сам обладатель нового звания с огромным наслаждением уписывал горячие, раздражающе пахнущие щи. В этом занятии ему усердно помогал уже раскрасневшийся и млеющий от пресыщения Матвейка.
Покончив с едой, Никита взялся было снова за работу, но сразу почувствовал, как по всему телу разлилась дремотная истома. А тут еще Матвейка размеренно потянулся и сказал сквозь сладкий зевок:
— Спать как охота… Давай, дяденька, вместе.
У Выводкова начали слипаться глаза.
— И то надо бы, — согласился он и тоже зевнул.
— Поспите, поспите, — посоветовал направившийся к выходу Обеляй.
Никита и Матвейка улеглись рядышком на кипе холста и тотчас же заснули.