Увидев, что девушку встревожила набежавшая тень на его лицо, он ободряюще улыбнулся.
— Какая такая разлука? Бог с ней, с разлукой.
И снова, забывая все на свете, кроме любимой, он с жаром заговорил:
— Гляжу на тебя — и видится лес. Лес по первой вешней поре. Кругом все в зимнем унынии, ан невзначай кустик зеленый. Один среди всех. Уж больно ты, лебедушка, с тем кустиком схожа…
Так, беседуя, они не заметили очутившегося перед ними дворецкого.
— Совет да любовь! — ухмыльнулся тот. — Проклаждаетесь?
— К нам милости просим, — пригласила вышедшая на голос старуха. — Не обессудь.
— Есть когда лясы с вами точить, — с холопской чванливостью передернул плечами дворецкий. — Жалуй-ка, девка, к боярышне.
— Сейчас? — огорчилась Фима.
— Как твоя воля, — съязвил посланец и тут же топнул ногой. — Ну, ходи, коли велено!..
Никита напрасно ждал невесту, она не вернулась домой.
Была глубокая звездная ночь, когда он покинул Онисимову избу. В том, что Фиме приказали отправиться в хоромы, не было ничего удивительного. Когда-нибудь должно же было это случиться. Но кто ж его знает, что может случиться? А если Тукаев повелел Фиме идти в сенные девки для того, чтобы держать ее поближе к себе? Мало ли что взбредет ему на ум? Человек высоких кровей, все дозволено…
Ночь была ясная, теплая, тихая. Ни ветерка, ни шороха травы, ни шелеста листьев.
— Где ты, Фима? — горько вздохнул Никита, остановившись за околицей и залюбовавшись далекой высью.
Небо показалось темно-фиолетовой, вверх дном опрокинутой чашей. В ней на невидимых нитях слабо держались мерцающие золотистые звезды. Нити время от времени обрывались, и тогда звезды куда-то падали, пропадали, оставляя за собой на мгновение расплавленную серебряную тропинку. Там и здесь плыли в небесном просторе призрачные голубиные стайки — матово-белые облачка.
— Эх, с Фимой бы туда, в поднебесную! — проговорил он. — Я да она, и никого боле… Одни мы, од-ни!..
Он зажмурился и качнулся из стороны в сторону. Одна рука легко и плавно разгребала воздух, другая словно обнимала кого-то… И почудилось, будто плывет он над землей, поднимается все выше и дальше. Он и она… Под ногами — облака, над головой — беспредельный простор… Еще немного — и Никита коснется дна опрокинутой темно-фиолетовой чаши… Он сделал небольшое усилие… и очнулся.
— Никак стоя заснул? — изумленно огляделся он по сторонам. И, весь еще во власти чудесного видения, не спеша направился к дому.
На другой день Выводков явился к боярину с неожиданным предложением.
— Я ночью на небо глядел, — неуверенно произнес он.
— Ну?
— Сдается мне, боярин, дюже бы ладно купол поставить на новых хороминах.
— Ну?
— А по бокам того звездного купола крылья приладить. А на крыльях…
— Чего?
— А на крыльях будто два человека летят…
— Как, как? Окстись! — испугался Тукаев. — Постой!.. Куда!.. Повтори! Бесноватый!
Выводков замер на месте. «Пропал… конец! — решил он. — Сам застенок накликал». И уже собрался на коленях молить о прощении, как вдруг совершенно спокойно уставился на Тукаева.
— Я про ангелов думал. Лукавый попутал про человеков сказать. Ангелов двух, не человеков.
— Смотри… — уже снисходительно произнес боярин. — Полетишь у меня!
— Не, не надо, — заискивающе прошептал Никита. — Крылья лучше для мельницы поделаю. Они будут особливые у меня.
— Что? Особливые?
— Особливые, благодетель. Силен ли ветер, слаб ли, они одинаково вертеться будут тебе на потребу.
Нет, Тукаеву не нужны такие крылья на мельнице. Крыльями испокон века правит ветер. А ветром — сам господь бог. Боярин так и хотел сказать, но вовремя спохватился. Чего доброго, затаит смерд обиду, не заживется в хороминах!.. Нет, лучше не трогать его.
— Разве что так-то, — пробормотал он, вытирая мокрый от пота лоб. — В неурочный часок роби. Ладно. Позволю. Ступай… Стой, стой. Смотри же. В неурочный часок. Повтори: «С устатку».
— В неурочный часок, благодетель. С устатку.
— Ступай.
Выводков ругал себя целый день. Дернула же его нелегкая полезть к боярину с крыльями! А все отчего? От короткого ума да от длинного языка. Слава богу еще, что мельница выручила, все на нее переложил.