— Дитятко! Зоренька ясная! Не надо… не плачь… Хочешь, и мы песни будем играть?
— Нет, матушка! — всхлипнула Марфа. — Ничего не хочу. Все опостылело. Сама не рада себе.
Из трапезной доносились хмельные выкрики, задорные песни и разудалый топот десятков пляшущих ног.
— Закуролесили! — сердито поджала губы боярыня. — Срамники! — Ее круглое, еще довольно нестарое и миловидное, без единой морщинки, лицо осунулось, посерело. — У нас все не как у людей. Другие же кличут семейных к гостям…
Ради спокойствия дочери она готова была пожертвовать многим. Еще минута — и к мужу был бы отправлен посланец с просьбой разрешить ей с Марфой прийти в трапезную.
Но когда она сказала об этом вслух, Марфа решительно воспротивилась:
— Не хочу, матушка. Батюшка тебя за это учить будет плеткой.
— Херувимчик ты мой! — сразу оживилась боярыня. — Жалеешь меня, ненаглядная… Ну, чего хочешь, скажи?.. Может, заставим Фимку плясать?
Марфе ничего не хотелось. Ей до того все опостылело, что противно было глядеть на людей. Какая радость в том, что поселилась она в новеньком терему? Только и разницы, что он наряднее старого, а по сути — и там темница, и тут та же неволя. И долго ль томиться боярышне в девичьей светлице? Когда придет к ней суженый? А и придет, мил ли сердцу покажется или выдаст ее отец за старого старика нелюбимого? Всяко бывает. На все родительское хотенье…
— Кликнуть? — не унималась боярыня. — Давай кликнем Фимку.
— Зови, — согласилась девушка, чтобы отделаться от назойливых приставаний.
Только Фима переступила порог, как сама боярыня, мамка и дурка захлопали в ладоши и затопотали ногами.
Боярыня схватила висевшую на стене плеть и хлестнула ею в воздухе.
— Гоп, гоп, руки в бок!
Плеть со свистом резала воздух. Фима все быстрей вертелась по кругу. Шутиха верещала, скулила, мяукала, лаяла, блеяла, кувыркалась, бросалась под ноги, прыгала на спину пляшущей девушке и снова колесом катилась по терему.
Боярыня и мамка неистово хлопали в ладоши, стучали что было мочи ногами и припевали:
Боярыня не очень-то разбирала, хлещет ли плеть по пустому месту или обжигает невзначай тело Фимы. Так продолжалось до тех пор, пока ноги кое-как еще держали плясунью. Но вот она зашаталась из стороны в сторону и с воплем рухнула на пол.
Марфа с рыданием пала на колени перед неподвижною Фимой.
— Прости… Замаяли тебя, закружили! — каялась она, ломая свои руки. — Мне бы вместо тебя обеспамятовать. Самой бы смерть встретить скорей!..
— Чур, чур! — заголосила боярыня. — В добрый час сказать, в дурной промолчать! — И, достав из киота склянку со свяченой водой, покропила дочь, все стены, окна и дверь. — Ах ты, господи! Долго ль накликать беду?.. Встань, встань, зоренька! А ты что в угол забилась? — набросилась она на дурку. — Воды! Скорее воды…
В светлице все постепенно входило в обычную колею. Через часок, развалившись на широкой лавке, уже крепко спала прилегшая на «вот такую вот чуточку передохнуть» боярыня. Воспользовавшись удобным случаем, под лавкой прикорнула шутиха. Мамка приготовилась рассказывать сказку боярышне. В углу, свесив голову на плечо, сидела еле живая Фима.
Зато неспокойно было в трапезной. Там, едва до Никиты донесся Фимин крик, все пошло вверх тормашками. «Фима! Она! — узнал он ее голос. — Так вот оно что!» И вслух выругался:
— Тьфу, леший! Резьбу оцарапал! — В глазах его вспыхнули гневные искорки. — К бесу! Не хочу больше! — заскрежетал он зубами и швырнул кубок прочь от себя. — Пропадай вы все пропадом! Не стану боле работать!
Дворецкий преградил своей грузной фигурой путь ринувшемуся из клетушки в трапезную Выводкову. У Никиты исказилось злобой лицо, а синие глаза, как почудилось Зосимке, сделались совсем белыми.
— Пусти, боярское ухо! Расшибу! Тля! Пусти! — И, прежде чем тот успел сообразить, в чем дело, Выводков оказался носом к носу с боярином.
— Готово? — спросил ничего не подозревавший Тукаев.
— Не буду боле работать! Я рубленник, не сканый умелец! Загубил резьбу…
— С кем говоришь?!
— Фиму убили! Сам смертный крик ее слышал! Не буду работать! Не стану!