— Ты сочти, — с наслаждением прищелкивал он языком. — Нет, ты, голова с мякиной, сочти. Пяток шагов вдоль, три шага поперек. Да с оконцем. Не как-нибудь, с оконцем! Какого же тебе еще рожна нужно? Хоромина! И еще возьми в толк, что кто тут боярствует? Я, да ты, да мы с тобой… Оба-два да владыко нашего живота… Вот как нам повезло.
Но боярствовать пришлось недолго. Ровно через три дня, к вечеру, к ним вселили третьего постояльца. То был благообразный седой старик. На пороге он снял высокую баранью шапку, отставил два пальца, средний и указательный, и степенно перекрестился.
— Мир вам! — низко поклонился он Воробью и Выводкову и, оглядевшись, робко опустился на пол рядом с кабальным.
Никита сразу узнал старика: то был тульевский крестьянин, поведавший ему о причине бунта.
Старик разгладил широкую, волнистую бороду, вздохнул и покорно уставился в красный угол.
— Мы тульевские… Крестьянишки мы… Егорычем звать…
— Тульевские? — осклабился Воробей. — Вон оно что! Сюда попал, значит, по нашему, по бунтарскому делу?
— Вроде бы так. А только я ни-ни. Глядеть глядел, а сам ни-ни, — печально покачал головою Егорыч. — Да я и не тутошный, я в Москве живу, при усадьбе боярской. Огородники мы. А сюда к сродникам пришел гостевать.
— Шел к сродничкам, — рассмеялся Воробей, — а попал к угодничкам?
— Выходит, так. Да тут… Должно, прости господи, лукавый вмешался… Кабы знать… Не знаю, не знаю…
— «Не знаю, не знаю»! — передразнил Воробей. — Заморочить нас хочешь? И не подумай. То мне положено, а ты не моги. Ты толком.
— Я толком… К сродничкам… А тут… — Старик стал на колени и перекрестился. — Исусе сладчайший! Заступница-матушка! Чист я… не подбивал никого противу боярина. Только тем и согрешил, что жалко мне безвинных крестьянишек. Потому — сроднички.
— Эту песенку ты уже сыграл, — хитро подмигнул Воробей. — Слыхали. Я и говорю: шел к сродничкам, попал к угодничкам.
— К угодничкам? Нешто есть тут? Не знаю, не знаю…
— А ты погоди малость, тогда узнаешь, — обрадовался чему-то Воробей. — Как начнут поджаривать на костре, враз все узнаешь… А начнут, истинный бог! Не веришь? Да я хоть перекрещусь… Где она, икона-то? Вот накажи бог, поджарят. — Он взял руку Егорыча и начал шуточно гадать по ладони. — Тут, видишь, тропка легла — это дорога тебе… Так, так… А это… У-у, страсти какие! Крр! — и нету ноздрей… Потом — жжж! Видишь, тут вот, под средним перстом, костер полыхает? Как толкнут тебя, так — охти мне! — не поминай лихом деда…
— Чего к старому человеку пристал? — рассердился Никита.
— А тебе завидно! — огрызнулся Воробей и назло Никите продолжал изводить старика. — Нет, не кострик, два столба с перекладинкой. А ты ножками дрыг! А кат тебя хвать! А другой кожу с тебя — шш, шш, шш! Умора, истинный бог! Вижу, как есть свежуют тебя… — Он внезапно примолк, но тотчас же прибавил с ужимками: — Ha-кося, эко счастье выпало деду Егорычу: прыг, прыг — и прямо в царство небесное…
— Долго ты будешь потешаться над ним?! — вскипел Никита, готовый наброситься на Воробья. — Дождешься ужо, заткну тебе рот.
— Были такие, — высокомерно возразил Воробей, — только заткнуть старались, да сами без зубов остались. Во кулак-то, нюхни! — И, отвернувшись, он замурлыкал какую-то непотребную песенку.
Утром Егорыча увели в приказную избу. Вернулся он еле живой и, переступив порог, упал перед образом.
Воробей сунулся было с расспросами, но Выводков так сурово взглянул на него, что тот сразу же отполз в противоположный угол.
Егорыч долго безмолвно молился, потом с трудом встал, но тут же зашатался и свалился на руки успевшего подскочить Никиты…
С того самого дня между ними и завязалась тесная дружба. Они, не сговариваясь, устроились рядышком и зажили душа в душу.
Воробей, кровно обиженный тем, что его явно чураются, притворялся, будто знать не хочет ни Егорыча, ни Никиты.
Выводков видел, как жестоко страдает старик, и всем сердцем стремился хоть чем-нибудь облегчить его муки. Он был почтителен к Егорычу, точно к родному отцу, предупреждал каждое его желание, подолгу, чтобы сделать приятное ему, молился вместе с ним и даже не раз тайком подсовывал в котомочку друга огрызок своего сухаря.
Егорыч делал вид, что ничего этого не замечает, но как только Никита засыпал, он торопливо перекладывал подаяние на прежнее место и приступал к проникновенной молитве.
Как-то само собой вышло, что Никита, тесно сблизившись с Егорычем, не только охладел к Воробью, но стал тяготиться его присутствием. А Воробью хоть бы что! В поведении Выводкова он даже умудрялся находить удовольствие: появился новый повод для насмешок над «чертом», который связался с «младенцем».