Молчание длилось долго. Когда же захрапел Воробей, старик коснулся рукой плеча Никиты. Тот придвинулся к нему вплотную.
— Конец пришел, — прошептал Егорыч. — Без исповеди и причастия умираю…
— Нет, нет! — испуганно забормотал Никита, — Спаси тебя господи!
— Я не ропщу. Одного боюсь. Просить хочу тебя богом.
— Проси, все исполню, что в моей воле.
— Как доберешься до Москвы… отслужи по мне панихиду. Отслужишь? Вот и спасибо. Добрый ты человек. И еще присоветую. Примешь совет?
— Приму.
Егорыч схватился руками за грудь, широко раскрыл рот, силясь глотнуть воздух, и прошептал:
— В Москве… худо бездомным… Ты — на Девичье поле… Пять переулков, шестой… Обеляй… К Митричу Обеляю… Девятая изба… Он умельцами ведает… Не страшись его… К нему отправляйся… Прощ…
Он не договорил, впал в беспамятство.
На рассвете двое дозорных вынесли из узилища мертвого старика.
В тот же день Никиту и Воробья вызвали к подьячему, ведавшему острогом.
Первым допрашивали Никиту.
— В очи гляди, — загнусавил подьячий. — Прямо стой! Говори: подбивал дураков усадьбу пожечь?
— Не, ни к чему мне. Чужой, чать, боярин.
— А шел куда?
— В Москву, работы искать.
— Ой ли?
— Вот те крест…
— А не к Челяднину, боярину ближнему, с цидулкою?
Выводков вздрогнул, но выдержал пристальный взгляд приказного.
— И к ближнему боярину тоже указано. Я, как есть рубленник, мерекаю у него работу найти. Люди встречные сказывали: в Москву-де придешь, к Челяднину боярину шествуй. У него страсть много работы…
— Так, так. Ловок хотя язык-от, — покривился подьячий, — а от щипцов каленых не увильнет. Готовь язычок-от.
Он поднялся с лавки, прошелся из угла в угол и как бы невзначай бросил:
— А про Тешату слыхал?
— Про Те-ша-ту? — растерялся Никита. — Кажись, словно бы…
— То-то, — добродушно изрек подьячий. — За него бога моли.
— Да как же так?
Но подьячий не почел нужным посвящать Никиту в подробности и сказал:
— Поступили мы по Тешатину слову-совету: на волю отпускаем тебе… За Тешату бога моли да еще за Егорыча. Старик, упокойничек, перед евангельем клялся: невинен-де ты.
Разговор с Воробьем был гораздо короче.
— На волю хочешь? — спросил приказный, как только увели Выводкова.
— Да хоть сейчас. Я уважливый, не люблю перечить добрым людям.
— Послужишь нам — отпущу.
— Послужим! — обрадовался Воробей. — Нам то не в новинку. Мы тароваты на это, уважим…
Не прошло и часа, как перед обоими узниками распахнулись острожные ворота — и они очутились на свободе.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
ВОРОБЬИНОЕ СЧАСТЬЕ
Стояла ранняя зима. Порошило снежком. Чуть румянил щеки и пощипывал нос бодрящий легкий мороз. Но Выводкову и Воробью, сквозь истрепавшуюся одежонку которых виднелось голое тело, казалось, что на дворе лютая стужа.
— Мил человек, а мил человек! — увидев стрельца, заискивающе окликнул его Воробей. — Давай попляшем.
— Ну, ты, хмелен, что ли? Иль скоморох?
— Скоморох?.. Колдун я — вот кто! Ворожу — очи дуракам отвожу. Веди греться в избу… Брр! Как есть заледенел!
Стрелец добродушно улыбнулся.
— Что ж, колдун так колдун. Наколдуй себе тепло и потей на здоровье. Или без печки не получается ворожба? — И, окинув обоих сочувственным взглядом, повел их к себе домой.
Стрелецкая изба стояла неподалеку. Хозяин накормил освобожденных узников чем бог послал, потом его жена принесла из закуты ворох тряпья и заткнула, где только было возможно, дыры в одежде гостей, а сам стрелец помог им укутаться в рогожи и обмотаться бечевкой.
— Важно обрядили! — пошутил хозяин. — Жалко, зима, а то поставил бы на огород ворон пугать… С тем, гостюшки дорогие, до свиданьица. Пустил бы на денек-другой отдохнуть, да, не взыщите, боюсь, как бы что не полюбилось вам из чужого добра.
— Люблю смекалистых, — прищелкнул пальцами Воробей. — Я — нет, это он. Никешкою звать. Ох же и нечист на руку — страсть! — И, раскланявшись по-скоморошьи, с ужимками, первый шагнул к порогу.
На ночлег они забрались в пустой сарай, стоявший у самой околицы какой-то заброшенной деревушки.