— Это будет года через три! А до тех пор я тебя еще загонять успею, в пехоту переведешься.
Мирович виновато пожал плечами.
— Целых три года... Это ж какой богатырь будет?!
— Такой же, как я и Михаил.
Полупоклон. Шаг назад. И что же увидел Мирович? Опаньки!
Шефа, стоящего навытяжку, и чеканящего официальные фразы доклада. А перед ним...
И сам вытянулся в струнку перед государем. Даже глаза от усердия выпучил.
— Расслабьтесь, господа. Михель, есть разговор.
— Вы свободны, поручик.
Мирович исчез — в собственную дверь, на свое место в приемную. Присел на краешек кресла. И стал ждать вызова.
А вот Петру стулья и кресла чем-то не угодили. Поэтому он прислонился к стене.
— Даже не знаю, с чего и начать, — заявил он, — дело очень запутанное. Настоящий Гордиев узел. А я рубить не хочу!
— Начните с конца, — посоветовал Баглир.
— Почему с конца?
— Быстрее получится, государь. Правда, скучнее.
— Черт с ней, со скукой! — Петр, по своему обыкновению, не выдержал и стал бегать по кабинету. И натыкаться на стены. Просто потому, что бегал он быстро, а дополнительно округлившийся во время коронационных пиршеств живот не позволял быстро затормозить, — Два императора в одной стране — это как?
— Иоанн Антонович! — догадался Баглир, — Вы вспомнили про нашу Железную маску, государь.
— Э, ты сам хотел с конца... Так вот: спасибо. Твой топтун с арбалетом меня спас. Чуть-чуть не прирезали...
Сквозь рубленый рассказ Петра Баглир рассмотрел такую картину: император, на радостях от одержанной победы, решил, что все теперь хорошо. И решил погулять по городу без охраны, в компании одного генерал-адъютанта Гудовича. Все было душевно. Люди на улицах кланялись, царь пил пиво в разных заведениях. Наконец, в самом радужном настроении, решил все-таки идти домой в Зимний. По дороге к нему подошел, кланяясь на каждом шаге, какой-то невзрачный человечек в плаще, что совершенно не вязалось с ясной погодой, вынул бумажку с прошением. Гудович хотел было перехватить, но Петр взял бумагу сам — и тут проситель завалился на спину — изо лба у него торчал арбалетный болт. Зато в спрятанной до того под плащом руке убитого был кинжал.
— Знаю, — сообщил Баглир, — мне уже доложили, ваше величество.
— Опять?
— Простите, государь. Я еще не привык.
Петр кивнул. Идея отменить титул величества, заменив его нормальным словом «государь», посетила его уже давно — и была воплощена в одном из недавних указов. А появилась она потому, что императору надоело быть существом среднего рода. «Его величество ушло, пришло, дошло...» — склонял он так и этак, и возмущался: «Мужчина я или нет? Кто придумал это глупое величество? Если же говорить по-французски, то там „величество“ и вовсе женского рода, как у нас „слава“ или „честь“. Ну, французские Карлы и Луи, положим, обабились, но почему МЫ обязаны терпеть эту дурь?»
— Суть в том, — сказал Петр, — что я боюсь. Теперь у меня много врагов. И я буду беречься. Потому что хочу жить. Но государство, в котором правитель прячется от своего народа — на мой взгляд, дерьмо.
Баглир почесал крылом в затылке.
— От всего не убережешься, — философски заметил он, — могут и из арбалета подстрелить, и из нарезной фузеи. Могут бомбу под карету приспособить. Разве только закрыться в крепости и не выходить. И то, подкоп могут сделать.
— Именно! — воскликнул Петр, — поэтому я и хочу тебя спросить: два императора, это вообще возможно? Один плохой. Другой хороший. Один сидит в крепости и бережется. И правит. Другой ходит по городу. Танцует на балах. В соборах молится. Ну и так далее...
— Не пойдет, — сообщил Баглир, — начнутся заговоры в пользу «хорошего». У вас уже была такая «хорошая» жена. Понравилось? Или не слишком?
— Значит, все это дурь.
Петр пригорюнился, подошел к окну и печально уставился на плавающие по Фонтанке лодки.
— Не совсем дурь. У римлян же было двое консулов, у спартанцев десятеро царей. И жили. Вопрос, как организовать. И главное тут — равенство сил и непересечение интересов. Византийские же цари уживались как-то с патриархами? А почему? Одним — кесарево, другим — богово. Но — вы действительно этого хотите?
— Да, — Петр ухватил Баглира за руки, сжал до боли.
Горячность императора Баглира удивила.
— Но почему?
— Не знаю. Но чувствую, что это будет правильно. Хотя бы потому, что сам едва не разделил его участь. И сделать это надо сейчас же. Пока князь-кесарь или Миних не устроили ему несчастный случай.