Третьим эшелоном шли сборщики налогов. Брали все — а вдруг удержать не удастся? — оставляя тех, кто пережил первый и второй, голыми на голой земле. Теперь им и Речь Посполитая начинала казаться раем. Особенный же ужас вызывало то, что австрийцы явно устраивались надолго.
Армия Украины с вечера насчитывала шесть тысяч комонных рож, всяко вооруженных — саблями, пиками. Сколько их останется к утру? Татарские шевеления привели к тому, что запорожцы снимались целыми полками и мчались на юг — прикрыть родные хутора. Оно и неудивительно — на Украину уже заходили даже и не татары — сами турки. Грабежа у них, впрочем, не получилось. Поблизости случилась казацкая сотня, легко разогнавшая этих любителей. Сотник был человек решительный и перенес действия на вражескую землю. И провел короткую, но очень убедительную кампанию, после которой хотинский паша Колчак отписал к султану, умоляя того не ссориться с русскими.
Весы войны и мира колебались в голове султана. На одной чаше было мнение редкой чести человека и друга, на другой — обещанные Австрией двадцать миллионов флоринов военной субсидии. К чести турок, султан колебался.
Баглир, миновав охранение украинского лагеря под Бродами влет, осторожно взмахивая крыльями и очень стараясь не хлопнуть бьющим из-под них воздухом, приземлился прямо возле гетманского шатра. Часовых Мирович, оказывается, предупредил — на всякий случай.
Поэтому в шатер Баглир проник тихо.
Внутри Мирович, классически подперев подбородок кулаком, бдел над картой. На просветлевшем лице — новые линии на лбу и у крыльев носа. Но сказать, что его бывший адъютант постарел, Баглир не мог. Мирович просто заматерел. Даром что — гетман. Но что-то мальчишеское в нем оставалось. Особенно подчеркивала незрелые черты щенячья радость по поводу появления старшего товарища, который все знает и умеет.
— Скоро вы, эччеленца, — то ли дела, то ли ждал, — летели?
— Именно летел. А потому — ты мои повадки знаешь. Сперва покорми, а там я тебе и присоветую что-нибудь умное...
— Извиняйте, Михаил Петрович — рыбы нет. Есть поросенок, печеный на вертеле. А кавуны вы не едите?
— Ем. Но после перелета мне этой сладкой водички недостаточно. А вот поросенок подойдет. И что печеный — хорошо, сырых я уже пробовал...
— В Сибири?
— Угу... — князь Тембенчинский уже жевал.
Впервые Мирович видел, как сравнительно небольшой человечек, умяв двух поросят, остался голодным.
— Хотя бы мышцы не разложатся, и ладно, — недовольно буркнул Баглир, — знаешь, если мой организм после серьезной нагрузки не подкормить, он начинает заниматься самоедством. Ткани сокращаются. И восстанавливаться потом — долго. Ну, рассказывай, в чем проблема?
— Австрияки взяли Львов. Точнее будет сказать — заняли, никто не сопротивлялся. Хохлы мои разбегаются. Пытаюсь мобилизовывать местных жителей. Толку...
— Знаю, ты писал. Русские войска я уже повернул сюда от Варшавы. Встанут кордоном и не пустят австрийцев дальше. Воевать они не станут — устали уже от войн.
— А Львов? А Галич?
— А мы тоже устали от войн. И заметь — это не только мое мнение. Это оба императора и кесарь Румянцев, моими устами как посла. Так что пусть Мария-Терезия подавится Галицией.
Мирович так стукнул кулаком о колено, что тут же стал потирать ушиб.
— Ты говоришь, как немец. Или как офицер очистки, — процедил он сквозь зубы.