Бой группы, о котором идёт речь, наблюдал с земли, с радиостанции наведения наш командир Дзусов. По его словам, действия патруля были красивыми. Лётчики спасённных нами «лаггов» связались с Дзусовым и просили его передать товарищеское спасибо ведущему, чей самолёт был отмечен цифрой 100. «Сотку» вёл я. Это был отличительный знак моего истребителя, выписанный белой краской на фюзеляже, подле хвоста.
Дзусов был доволен действиями патруля. Это был коренастый осетин с широкими плечами и умным, иронически улыбающимся взглядом. Старый лётчик, он понимал цену творчества и всячески поощрял поиски нового в тактике воздушного боя.
Кубанское воздушное сражение длилось примерно семь недель. В единоборстве с сильным и хитрым противником наши лётчики удачно использовали самые различные формы борьбы. Тут широко было представлено и индивидуальное мастерство отдельных лётчиков и коллективный, групповой воздушный бой.
Сражение отчётливо показывало: война в воздухе вступает в такой этап, когда боевая выучка лётчика должна подчиняться каким-то новым законам. Всё поведение пилота, поднявшегося в воздух, должно строго отвечать требованиям этих законов, основанных не просто на взаимной выручке, как это было раньше, а на совместном, хорошо организованном и хорошо управляемом воздушном бое большой группы самолётов. То, что теперь в небо стали выходить массы самолётов, порождало новые понятия о тактике группового боя, построении боевых порядков истребителей, руководстве ими при поиске, обнаружении и самой борьбе с противником.
На Кубани мы летали с зари до зари. От большого физического напряжения, постоянного пребывания на больших высотах, полётов на повышенных скоростях многие пилоты ходили с красными глазами, буквально шатаясь от усталости. Но, несмотря на необыкновенную интенсивность боевой работы, острая, творчески направленная мысль наших лётчиков настойчиво искала и успешно находила новые приёмы борьбы. Быстро развиваясь, эти приёмы создавали нам преимущество над врагом, вели к новым успехам.
Один из впервые тогда применённых нами боевых порядков Дзусов метко назвал «этажеркой». Это было ступенчатое, эшелонированное в высоту и достаточно широкое по фронту построение значительной группы самолётов. Каждая ступенька «этажерки» выполняла свою, строго определённую роль. В целом же она являла собой грозное для противника боевое построение советских истребителей. Если вражеским самолётам и удавалось уйти из-под удара одной ступеньки «этажерки», они немедленно подпадали под убийственный огонь другой, затем третьей.
В строю боевой «этажерки» вместе со мной часто летал молодой лётчик Островский. Ему было девятнадцать лет, когда он пришёл в нашу часть. Стройный юноша, живой, стремительный. Он нравился нам своей горячностью и тем, что всегда рвался в бой. Судя по тому, как он держался в бою, из этого юноши мог выйти хороший истребитель. Мы внимательно следили за его ростом. Всегда весёлый, услужливый, готовый на всё ради товарищей, он был самым молодым среди нас. Мы прозвали его: «Сынок».
В один из дней я встретил его хмурого, грустного; он одиноко бродил в степи за аэродромом.
– Что с тобою, Сынок?
Он протянул измятое письмо. Ему писали с родины, что его отец растерзан гитлеровцами. Я обнял его и сказал, что мы вместе будем мстить немцам за страдания, которые они принесли нашей Родине!
Горе и ненависть ожесточили юного лётчика, он бился яростно, отдавая всего себя борьбе с врагом. После каждого удачного воздушного боя Сынок оживал, улыбался и, блестя глазами, говорил:
– Дал я им сегодня.
Весь полк радовался его успехам, любил его. Сбивая очередной немецкий самолёт, мы говорили Островскому:
– Это за твоего отца…
В одном из боёв мы потеряли Сынка. Он сбил «мессера», но сам был подожжён и выбросился из горящего самолёта на парашюте. Я продолжал драться, полагая, что Сынок благополучно приземлится. Вдруг послышался голос Дзусова со станции наведения:
– Покрышкин! Сынок в опасности.
Три «мессера» кружили над ним и подло, по-волчьи, с немецкой жестокостью стреляли в беззащитного человека, повисшего на стропах парашюта. Я бросился в атаку. Но Сынок, уже мёртвый, падал на землю.
На заре мы похоронили отважного юношу. Речей было мало. Разве можно словами передать то, что происходило в душе каждого из нас? Островский стоял перед нами, как живой, все помнили его манеру прощаться с товарищами перед взлётом: – взмах руки и возглас:
– До скорого!
Здесь, у могилы молодого советского лётчика, который отдал свою жизнь за счастье народа, наша формула воздушного боя: – высота – скорость – манёвр – огонь, осветилась величием священной миссии, возложенной на плечи нашего поколения, – непримиримой борьбы с врагами социалистической Отчизны. В выношенной нами формуле незримо стал жить решающий элемент победы – жгучая ненависть к врагу.
Борьба в небе Кубани разгоралась всё с большей силой. Дзусов целыми днями пропадал на высоком холме неподалёку от станции Крымской, где в кустарнике была замаскирована радиостанция наведения. Ясные солнечные дни позволяли вести бои на всех высотах – от земли до «потолка» самолётов, где можно было драться, только предварительно одев кислородные маски. С каждым днём сражения крепло боевое мастерство наших лётчиков. Тут родилась блестящая воинская слава братьев Глинка, лётчика Крюкова, Речкалова и многих других советских асов. Приезжавшие с радиостанции наведения офицеры рассказывали, да и сам я иной раз улавливал это в эфире, что как только в небе появлялись наши эскадрильи, немецкие авианаводчики, Нервничая, торопились передать своим пилотам тревожный сигнал.