Для третьего очага борьбы в воздухе – над вражескими коммуникациями – характерным было умелое отражение вражеских контратак экипажами наших бомбардировщиков и штурмовиков, действующих по примеру истребителей методами «свободной охоты». Попав в весьма сложные условия, исключительное мужество и умение проявил экипаж пикирующего бомбардировщика соседней части. Возвращаясь с охоты на берлинской автостраде, он был атакован восьмёркой «мессершмиттов». Немцы старались зажать нашу одиночную машину «вертикальными клещами». Четыре истребителя атаковывали её сверху, а четыре – снизу. Неравный бой длился десять минут. Благодаря слаженности действий экипажа все атаки врага были отражены. Экипаж советской машины – лётчик Григорьев, штурман Аученков и стрелок Квачёв – бортовым огнём сбил три «мессершмитта». Командующий наградил экипаж орденами.
С каждым днём росло количество самолёто-вылетов, производимых нашими лётчиками. На маршрутах к Берлину, всё глубже и глубже проникая в Германию, появлялись не только скоростные самолёты, но и лёгкие «Поликарповы». Сила нашего воздействия на противника с воздуха крепчала с каждым часом. Каждый лётчик горел желанием летать как можно чаще, как можно больше. Но интенсивность нашей лётной работы опять стала лимитировать погода. Теперь, когда наступала весна, а весна в тех районах, где мы действовали, наступает рано, выдавались яркие, солнечные дни с высоким синим небом. Но летать было трудно, почва на аэродромах разбухла, размокла. Трудно было взлетать, но ещё труднее – приземляться. А летать было надо, летать во что бы то ни стало.
Снова рыская на автомобиле вдоль линии фронта в поисках сухого места для аэродрома, я несколько раз пересекал берлинскую автостраду. Гладкое, сплошь заасфальтированное полотно широкой дороги напоминало взлётно-посадочную полосу на солидном, стационарном аэродроме. А что если попробовать посадить на автостраду истребители?
Я вылез из машины, измерил шагами ширину дороги. Получалось чуть больше двадцати метров; Нормальная бетонированная взлётная полоса на стационарном аэродроме почти в два с половиной раза шире. Кроме того, на аэродромах нет глубоких кюветов, и там, если вдруг самолёт на взлёте или посадке и свернёт чуть в сторону, особой неприятности не будет. Здесь же малейшее уклонение грозит лётчику в лучшем случае серьёзной поломкой машины. А боковой ветер? Как бороться с ним на такой узкой полосочке?
Долго я думал, прежде чем принял решение. Не раз советовался с начальником штаба, с лётчиками. Всё надо было хорошо взвесить, рассчитать, быть уверенным, что каждый лётчик сумеет и сесть на автостраду, и взлететь с неё, и снова приземлиться. Ведь если перелетать сюда, то перелетать не для простого эксперимента, а для интенсивной боевой работы.
Наконец, всё обдумав, я принял решение: перелетаем. Первым, как в таких случаях и водится у авиационных командиров, пошёл на автостраду я сам. Вот и она. Вот облюбованный мною участок. Там уже вместо девушек-регулировщиц из военно-дорожной службы суетится стартовая команда, раскладывая посадочное «Т», зажигая дымовые шашки, чтобы показать, какой силы и куда дует ветер.
«Ну, – спросил я себя, – будем садиться?»
«Будем!»
Я выпустил шасси, тщательно рассчитал заход, сбавил газ и, стараясь действовать так же уверенно, как если бы это происходило на самом лучшем, отлично оборудованном аэродроме, пошёл на посадку. Вот уже «Т» совсем близко. Эх, и чертовски же узка эта асфальтовая полоска! Точнее, точнее направление! Парируя снос, я приземлил скоростную машину возле «Т», на берлинской автостраде. Тотчас в эфир пошла радиограмма: «Перелетать всем!»
Один за другим, уверенно, как на параде, на новом, импровизированном аэродроме сели все лётчики. Где вы, немцы? Посмотрели бы вы, на что способны советские воины! Да, разве вы, именовавшие себя когда-то рыцарями воздуха, «летающими людьми», способны на такое? Вот мы пришли в вашу фашистскую Германию и будем теперь стартовать отсюда, с берлинской автострады, для того, чтобы бить и бить вас в самом вашем логове. Глядите на нас, немцы, и удивляйтесь. Впрочем, нет, немцы ни в коем случае не должны знать, где мы находимся. Пусть считают, что советские истребители продолжают ожидать, пока их раскисший аэродром высохнет. Тем неожиданнее будет для них наше появление в воздухе.
Я отдал распоряжение как. можно тщательнее замаскировать самолёты. Чтобы ничем не вызвать у врага подозрений, через наш аэродром до поры до времени беспрепятственно пропускался весь транспорт, непрерывным потоком шедший по автостраде. Бойцы с проходящих автомашин изумлённо смотрели на наши покрытые ветками самолёты, выстроившиеся по краям дороги. Такого они действительно ещё не видали – аэродром на шоссе!
С чувством непередаваемой гордости за лётчиков-гвардейцев, мастерски осуществивших этот небывалый ещё в истории авиации аэродромный манёвр, я докладывал командующему о результатах перебазирования. Он, конечно, был рад, но похвалил нас весьма сдержанно. И был прав. Мы пока что сделали самое малое – по одной посадке на человека. А как будет после боя? Как вообще мы сумеем организовать групповой вылет, если сразу может подниматься и приземляться только один самолёт? Вопросов было много, каждый по-своему важен. И вечером вместе с начальником штаба мы засели за расчёты, за инструкцию по боевой эксплоатации аэродрома «Берлинская автострада».