Субботний день, видимо, решил поиздеваться над детьми, потому что как-то обрел власть над временем — растягивая и жуя его, как резиновую жвачку, неспешно смакуя, пока не распробовался и не исчез последний намек на клубничный аромат и вкус, пока не прочистился от остатков пищи каждый зуб: и передние резцы, и коренные, и моляры… Но и на этом суббота не остановилась, продолжая жевать и растягивать резинку различными жгутиками, выдувая пузыри всех размеров и толщины. Поверьте, это очень важное занятие: пока не ужуешь жевку как следует, ни на что другое отвлекаться не смей. Как говорится — и весь мир подождет!
Но как бы ни растягивала суббота время-жвачку, она всё же ужевалась, стала невкусной и непригодной, а часы дотикали, довели время до вечера, до долгожданного ужина и решения Кубка. Весь день Гарри знакомился с иностранцами, кружил вокруг загона, рассматривал коней, а с разрешения конюха-грума даже погладил их чудесные белые морды! И даже — держите меня — потрогал крылья настоящего, всамделишного пегаса!!! Вот ей-богу, пегас для Гарри оказался куда круче вшивого гиппогрифа, потому что он воплощал в себе истинно всё конское: красоту и грацию лошади, её благородство, скорость и свободу, волю и ветер, так же, как и крылья олицетворяли собой полет и небо…
А хагридов гиппогриф хоть и крылат, но уродлив: низкорослое конское тело спереди перетекало в хищную орлиную голову со стальным клювом, передние ноги заканчивались когтистыми лапами, с жуткой методичностью располосовавшими руку Малфою, оставив на ней рану глубиной с траншею, а ещё у гиппогрифа были выпученные оранжевые глаза, с холодной яростью глядящие прямо в душу и ни на йоту не располагающие к себе. Такого зверька не особенно хочется потискать, скорей наоборот, прогнать и забыть. Так Хагрид его ещё и прокатиться на гиппогрифе заставил! Тот полет на скользкой спине не доставил Гарри удовольствия: сплошные перья, холодные и покрытые жировой пленкой, а сам зверь почему-то пах больным голубем, удушливо и неприятно…
Так, ладно, хватит лирики. Настал вечер: студенты, профессора и гости снова собрались в Большом зале за празднично накрытыми столами, опять полакомились заморскими кушаньями с золотых блюд, для болгар и французов английская еда тоже была в диковинку. Все ели и поглядывали в сторону Кубка на табурете, его синее пламя загадочно и беззвучно плясало, играя тенями на стенах и лицах.
Наконец золотые тарелки засияли первозданной чистотой. Зал зашумел, загудел было, но тут же смолк — Дамблдор поднялся с места. Сидящие по обе стороны от него профессор Каркаров и мадам Максим замерли в напряженном ожидании. Людо Бэгмен, как всегда, сиял, подмигивая то тому, то другому в зале. У Крауча, напротив, вид был безучастный, почти скучающий.
— Кубок огня вот-вот примет решение, — начал Дамблдор. — Думаю, ему требуется еще минута. Когда имена чемпионов станут известны, попрошу их подойти к столу и проследовать в комнату, примыкающую к залу. — Он указал на дверь позади профессорского стола. — Там они получат инструкции к первому туру состязаний.
Он вынул волшебную палочку и широко ей взмахнул; тотчас все свечи в зале, кроме тех, что горели в тыквах, погасли. Зал погрузился в полутьму. Кубок огня засиял ярче, искрящиеся синеватые языки пламени ослепительно били по глазам. Но взгляды всех всё равно прикованы к Кубку, кое-кто поглядывает на часы… Кто-то выдохнул срывающимся голосом:
— Осталась одна секунда…
Не успел он договорить, как пламя всколыхнулось и заалело, выплевывая с коротким пфуканьем обгорелый клочок пергамента. Стоящий рядом с Кубком Дамблдор поймал его, сдул искры и зачитал:
— Чемпион Дурмстранга — Виктор Крам.
Поднялся страшный гвалт и ор, громче всех вопил Рон, от восторга чуть не выпрыгивая из кожи:
— Так и должно быть!
Каркаров ликующе погрозил кулаком кому-то в потолок. Виктор Крам поднялся с места и, ссутулив плечи, вразвалку двинулся к Дамблдору, повернул направо и, миновав профессорский стол, исчез в соседней комнате. Взгляды всех вновь сошлись на Кубке. Тот, дождавшись к себе внимания, исправно покраснел, поднатужился и выплюнул второй листок, похожий на призовую розетку с ленточкой и бантиком. Дамблдор поймал его, понюхал, уловив тонкий запах французских духов, сморщил крючковатый нос и оглушительно чихнул. Зал и Кубок терпеливо подождали, пока он прочихается, продышится, высморкается в платок и зачитает имя второго чемпиона… голос директора был сиплым от заложенного носа:
— Чемпион Шармбатона — Флер Делакур.
Крики на сей раз были сдержаннее — знаменитостей среди французов не было, да и девочки отчего-то не обрадовались — они дружно разрыдались, провожая счастливицу. Стройная блондиночка походкой лани устремилась в ту комнату, дежурно улыбаясь и рассылая воздушные поцелуи.