Оставшийся день прошел в суете: экипаж спешно чинил пострадавшие в результате скоротечного боя деревянные панели внутренних переборок, накладывал заплаты на продырявленную обшивку там, куда можно было добраться, не опасаясь свернуть себе шею. Механики возились с одним из четырех двигателей, в котором пуля повредила какую-то из многочисленных трубок, а фельдшер занимался с ранеными, их помимо Эрдмана оказалось еще двое, причем состояние одного вызывало у медика серьезные опасения.
Управлявшему аэропланом пилоту удалось пробить девять из тридцати пяти баллонетов с легким газом, в силу чего дирижабль потерял значительную часть своей подъемной силы. Тем не менее он по-прежнему сохранил способность держаться в воздухе, правда, снизившись до высоты порядка двухсот метров. Среди пулеметчиков ходили смутные слухи о том, что командование цеппелина сумело связаться со штабом воздушного флота в Танголе, однако ситуацию с нападением на «Фальтсхеттельмарк» неизвестного самолета удалось, по всей видимости, как-то разрешить по дипломатическим каналам. Как – можно было только догадываться: офицеры не спешили делиться с экипажем лишней информацией. Так или иначе, капитан дирижабля принял правильное, по мнению большинства летунов, решение возвращаться в Сурган для выполнения срочного ремонта, а также пополнения запасов провианта и воды.
Следующее утро Дима встретил на вахте уже в качестве действительного рядового военно-воздушных сил Сургана. Цеппелин с трудом перевалил через плоскогорье и поплыл над лесистой долиной, пересекаемой множеством мелких ручьев, рек и речушек. Временами внизу попадались небольшие городки, меж которыми тянулись тонкие нити грунтовых дорог. В домах топились печи, поднимая в небо пушистые дымные хвосты из кирпичных труб, по улицам неторопливо перемещались запряженные лошадьми повозки с сеном, на распаханных полях копошились крестьяне. Отсюда, сверху, картина представлялась настолько идиллической и пасторальной, что, глядя на нее, невозможно было даже предположить, будто где-то вдалеке, у восточных границ этой огромной страны, гремит война и гибнут люди.
Оказавшись в родном небе, где дирижаблю уже не грозила внезапная опасность, экипаж немного расслабился. Однако регулярные вахты никто не отменял, порядок есть порядок.
Очередное Димино дежурство подходило к концу, когда возле его поста, расположенного в кормовой части орудийной палубы, появился как всегда жизнерадостный и довольный Алекс.
– Ты рапорт на перевод написал? – с места в карьер пустился он.
– Не успел еще, – немного смутившись, ответил Дима. – Кстати, а как его нужно писать и на чье имя?
– Писать придется от руки и, что характерно, на сурганском, – съязвил в ответ пулеметчик, – а касаемо адресата, то все рапорты у нас составляются на имя ответственного за работу с личным составом второго капитана Мендольфа ден Фосса. Шляпа ты, товарищ Шпитцен, вот что я скажу. Ну да ладно, бумагу я за тебя подготовлю, а ты потом перепишешь своим почерком и подмахнешь. Нужно сегодня успеть начальству отнести, потому что завтра с утра мы в Тангол прибываем.
Отстояв на посту положенное время, Дима поспешил в жилой отсек, где его уже поджидал Алекс со стопкой тонкой желтоватой бумаги и походной чернильницей-непроливайкой. Выводить буквы чужого алфавита, да еще и непривычным пером, которое то и дело скребло бумагу, оставляя меж строк мелкие неопрятные брызги, было жутко неудобно. Дима переписывал нехитрый текст трижды: в первый раз он наделал ошибок, путаясь в многосоставных сурганских словах и сложных глаголах, а после неосторожно ляпнул в углу листа жирную неопрятную кляксу. Наконец, удовлетворившись полученным результатом, Алекс приложил к документу заправленное серой промокашкой пресс-папье, просушивая чернильные строчки, для верности подул на бумагу и поднялся на ноги: