— Отпустите меня, — зло прошипела я, — я иду к Шайне!
Хватка чуть ослабла.
— К Шайне? — с сомнением переспросил один из грабителей. — Это где ж богатенькая крошка вроде тебя с ней познакомилась?
— Шайна у нее небось кошель увела, — хохотнул другой.
— Вот у нее и спросите, — ответила я. — Слезь с меня, верзила, я тебе не скамейка!
— Что ж ты сразу не сказала про Шайну, а полезла шпагой махать? — подключился к допросу третий.
— А откуда мне знать, что вы ее друзья? — На самом деле сама мысль вступать в переговоры с бандитами показалась мне унизительной.
— Да тут, в Гнилом Углу, ее все знают, — подтвердил слова Шайны первый. — Вот если б тебя вонючки прихватили…
— Это из Смердячего переулка которые, — пояснил второй грабитель.
— …тогда да. Они нам не друзья, чтоб у них твурки печень выели. Но это ж на другом конце города.
— Мне почем знать? Я в этот ваш город вчера приехала. И уже нахлебалась вашим гостеприимством по самое не хочу.
— Ладно, пусти девчонку, — смилостивился третий. — Идем, мы тебя проводим.
Оружие мне вернули, но почетный эскорт из трех налетчиков все равно сильно напоминал конвой. Слова о Гнилом Угле заставили меня более внимательно присмотреться к погруженным во мрак домам, и я поняла, что нахожусь в квартале трущоб. Облупившиеся фасады, окна без стекол, забитые фанерой и тряпьем, кучи размокшего мусора прямо на снегу и наверняка в еще больших количествах под снегом… Наконец по выщербленным и обледенелым ступенькам мы спустились в какой-то полуподвал.
В нос мне ударил тяжелый дух сырости, немытых тел, мокрых тряпок, дешевого вина, прогорклого масла и какой-то овощной похлебки.
В воздухе висел сизый туман — должно быть, от сочетания влажности с дымом, просачивающимся из плохо сложенного очага. Сквозь этот туман тускло мерцали огоньки нескольких масляных плошек, но основным источником света был огонь в очаге.
В помещении находилось не меньше дюжины аньйо, в основном мужчины, но были и женщины. Сидя за грубо сколоченными столами, обитатели трущоб играли в фишки, пили или хлебали свое варево из глиняных мисок; какая-то женщина чинила одежду при свете масляной плошки, двое мужчин спали на лавках. Я бегло оглядела присутствующих: Шайны среди них не было.
Сидевшие за ближайшим столом заметили моих провожатых и подняли кружки в знак приветствия.
— А это еще кто? — спросил один из них — лохматый детина с подбитым глазом.
— Говорит, ищет Шайну, — ответил один из налетчиков.
— Точно, Шайна говорила, что познакомилась… — откликнулась старуха за соседним столом и вдруг оборвала себя: — Йалка, пойди позови ее.
Женщина, штопавшая одежду, отложила свою работу и, нехотя поднявшись, побрела к двери в углу комнаты. Она вышла, оставив дверь приоткрытой; я слышала стук ее башмаков — похоже, она поднималась по лестнице. Тем временем взгляды уже всех присутствовавших обратились на меня, и я бы не сказала, что в них читалось особое дружелюбие. Я к ним, впрочем, тоже не чувствовала большой симпатии.
Воры, попрошайки, грабители… Впервые я видела обитателей городского дна так близко и в таком количестве, и презрение к их образу жизни смешивалось у меня с чисто физическим отвращением к этой грязной дыре. И ведь подумать только — эти обитатели смрадных подвальных нор тоже считаются горожанами и кичливо задирают нос перед «неотесанной деревенщиной» — крестьянами, живущими на свежем воздухе и добывающими пропитание честным трудом! Подумав о своих родителях из крестьянского сословия, я вспомнила и об отчиме — хорошо, однако, что эта публика не знала, кто он. Наверняка много им подобных прошло через его руки…
Йалка долго не возвращалась, и мне становилось все более неуютно. Один из приведших меня рассказал историю нашего знакомства; некоторые встретили ее одобрительными смешками, другие по-прежнему смотрели угрюмо. Кто-то спросил, как меня зовут.
— Эрнийа, — ответила я, вовремя сообразив, что мое подлинное имя им знать необязательно. Шайна его, конечно, знает, но одно дело она, а другое — вся эта компания скопом.
Наконец хлопнула дверь и вернулась Йалка, а с нею и моя недавняя знакомая, зевающая во весь рот. На Шайне был все тот же наряд — возможно, то была ее единственная одежда, по крайней мере в это время года.