— А вот ещё Рекалья покажет, на что она способна, — донёсся до Эсфи весёлый голос Арны. Пухленькая, с виду неуклюжая Рекалья с молниеносной быстротой перехватывала на лету все ножи, которые Жонглёр посылал в стену, и, держа за рукоять, опускала на стол. Скоро перед ней лежали все обеденные ножи, и даже старые ворчливые лорды восторгались ловкостью и Жонглёра, и Рекальи! А Феррей, краснея, поцеловал ей руку, как знатной даме.
— Надо было её на войну взять! — улыбнулась Эсфи, повернувшись к Мэриэн, но та, глядя в тарелку, ковыряла двузубой вилкой кусок рыбы. Улыбка сползла с лица Эсфи, она вдруг осознала, что завтра утром Мэриэн уедет — надолго уедет, — и сжала её руку. Мэриэн вопросительно посмотрела на неё.
— Поговорим, да? — спросила Эсфи тонким голоском. — После обеда. Наедине.
Лицо у Мэриэн стало такое, как если бы и сейчас слова у неё рвались наружу, но она помедлила — и просто кивнула.
III
Они танцевали самозабвенно. Крутили в ловких, сильных руках кинжалы, изображали, будто хотят напасть друг на друга. Прыгали, подскакивали, вертелись, скользя босыми ступнями по зеркальному полу. Двое близнецов, одинаково красивых, с тёмными глазами и оливково-смуглыми лицами. Оба разделись до пояса, чтобы показать свои мускулы, свои широкие плечи. И теперь в одних чёрных шароварах ходили по кругу, поигрывая кинжалами и поглядывая на Тарджинью. Кого она выберет — а может, выберет обоих? По законам джиннов невеста могла выйти замуж за двоих мужчин, если оба согласны. К тому же, братья Рахам и Рихем из Ущелья Тайрикан всё делили между собой, почему бы и жену не поделить?
Тарджинья сидела на своём ложе, обняв вышитую шёлком подушку, и смотрела на танцоров, чувствуя себя усталым шахом, которого невольницы напрасно старались развеселить. В углу комнаты, за розовым занавесом сидели её сёстры и били в бубен, пока танец не прекратился громким: «Хэ!»
Тяжело дыша, Рахам и Рихем повернулись к Тарджинье. Она заметила, как сёстры то и дело отодвигали розовую ткань и высовывали гладко причёсанные головы — полюбоваться на танцоров. Слабая усмешка скользнула по лицу Тарджиньи и исчезла.
Рахам переминался с ноги на ногу, нетерпеливый, с блестящими глазами. Спрятав кинжал, как и его брат, Рахам заговорил:
— Превосходящая луну своей красотой!
Тарджинья хмыкнула. Все женихи повторяли эти слова, и никому из них она не верила. Род Фалеала богат. И мать Тарджиньи не пожалеет денег на свадьбу, на подарки для зятя и его родни, а потом будет подсыпать золота в сундук дочери. Вот и всё — и Тарджинье было бы легче, если бы каждый жених прямо говорил, что явился за её богатством.
— Когда мы с братом тебя увидали, тонкую, как тростник, и белую, как сахар, наши сердца перестали нам принадлежать, — Рахам приложил руку к груди. Брат его молчал — наверное, смущался. А может, просто не умел складно лгать.
— Твой голос льётся, как звонкий весенний ручеёк…
«Да ладно. Звон золотых монет куда приятнее моего голоса!»
— Твои волосы — как шёлковая паутина…
«Всё равно шелка, которые пошлют твоей матери, если я соглашусь, будут лучше!»
— Твои глаза… — продолжал Рахам с таким видом, словно добрался до самого прекрасного комплимента, какой можно придумать, но Тарджинья, вскинув голову, перебила:
— Как звёзды, что сияют… мм… далеко, но и звезда может спуститься с небес и озарить простого джинна своим сиянием?
У Рахама сделалось обиженное лицо. Брат его заложил руки за спину и притворился, что он не свататься пришёл, а разглядывать картины на стенах, где в золотых рамах висели портреты бабушки, прабабушки и прапрабабушки Тарджиньи. Каждая из них была прекрасной женой, хозяйкой и… наверное, такой же деспотичной матерью, как и её мать, мятежно подумала Тарджинья.
— Нам говорили, что с тобой непросто сладить, — сказал, наконец, Рахам. Тарджинья глянула ему в лицо, потрогала след от шрама у себя на щеке:
— Это верно. А ты небось думаешь: дайте её нам с братом, да хорошую плётку подарите, и получится из Тарджиньи такая шёлковая жёнушка, что куда там паутине! А вот знаешь что? — Тарджинья показала Рахаму кулак и с удовольствием наблюдала, как он краснел, бледнел и бормотал сквозь зубы какие-то невнятные слова, а потом буркнул растерянному Рихему:
— Уходим.