Охранного отряда с Тарджиньей и Кариманом уже не было. Не тащить же десять здоровых мужчин через море и весь Ихранджан до самой Долины Фалеала! Поэтому Тарджинья уговорила дядю оставить отряд в лесу после того, как они улетели из Эмгра. Ночью, при свете луны и под уханье филина, Кариман и Тарджинья поднялись в небо, крепко держась за руки.
— Ох и рассердится Эсфи! — вздохнула Тарджинья, как только Кариман опустил её на влажную от дождя землю в другом лесу. За много-много тысяч шагов от того места, где остался охранный отряд.
— Вернёмся — покаемся, — расхохотался Кариман, но чем ближе к Долине Фалеала — тем молчаливее и беспокойнее он становился.
— Хорошо ли мы придумали — возвращаться? — так часто повторял дядя, что у Тарджиньи лопнуло терпение, и она сказала, что лучше пойдёт пешком, чем будет всё это выслушивать. Кариман умолк, а скоро они уже были в Долине.
— Чтоб меня рухай-птица клюнула! — закричал первый джинн, который им встретился, и помчался прочь. Не минуло и часа, как Тарджинью и Каримана окружила родня, забросала вопросами. В глазах зарябило от пёстрых одежд джиннов, сердце Тарджиньи заколотилось от волнения, а во рту стало сухо. Она даже толком не могла никому ответить, а Кариман озирался, вцепившись в свой посох, и бормотал что-то невпопад.
— Вы вернулись, — вперёд вышла Фарния, и сразу наступило молчание. Под её взглядом Тарджинья снова стала той маленькой непослушной девчонкой, и говорить ей совсем расхотелось. — Брат. Дочь.
Значит, не прокляла! Не отказалась! Тарджинья взвизгнула от радости и бросилась обнимать мать при всей родне, но тут же отстранилась. Вспомнила, как было положено — и склонила голову, лепеча:
— Счастлива видеть тебя, мама.
Кариман нерешительно протянул руку сестре, и Фарния дотронулась до неё кончиками пальцев.
— Счастлива и я вас видеть. Счастье для нас всех… что проклятье не пало на ваши головы!
Родственники дружно рассмеялись, а потом, на пиршестве в честь своего возвращения, Тарджинья пила «весёлую воду», от которой мысли становились лёгкими-лёгкими, как травинки на ветру, и возбуждённо болтала:
— Эсфи и Мэриэн добрые, дружелюбные, не такие, какими людей тут описывают, и если вы с нами полетите в гости, то сами увидите, как интересно в большом мире! Хорошо?
Саера пискнула: «Да», но Мирэм тут же прикрыла ей рот ладонью, а мать сдержанно отозвалась:
— Мы об этом поговорим.
И поговорили — Тарджинья долго не забудет, как мать заперла её в комнате и окатила ледяными словами:
— Никуда ты отсюда не денешься. Хочешь, не хочешь, я тебя не спрашиваю. Довольно я твоё своеволие терпела! Попробуй опять попытаться сбежать — и десяти шагов не пройдёшь, как тебя схватят. Поняла?
Тарджинья молчала и дивилась себе, своей глупости — как она могла об этом не подумать? Едва мать вышла, Тарджинья позвала младшую сестру и уговорила её позвать дядю Каримана. Но Саера вернулась, пряча глаза: Кариман услышал, что Тарджинью заперли, и отказался приходить, твердя, что она наверняка попросит помощи, а он не сможет помочь. Мол, это дело Фарнии, и другим нечего вмешиваться! Выслушав Саеру, Тарджинья в ярости облила водой стены своей комнаты, кляня тот день, когда решила, что дяде можно доверять.
— Выберешь жениха, — велела мать, однако Тарджинья отказывала всем, кто приходил, а тех, кто был слишком самоуверен, осыпала насмешками. Она понимала, что мать этого долго не потерпит, но остановиться не могла. Хотелось вывести Фарнию из себя… и сделать ей так же больно, как было самой Тарджинье.
Вот и вывела из себя. Прислонившись лбом к оконному стеклу, Тарджинья смотрела на вышивающих сестёр. Слёзы стекали у неё по щекам и капали с кончика носа, и Тарджинья знала — ей всё равно больнее.
IV
Закат был хорош — белую массу облаков снизу подсвечивали лучи солнца, превращая её в огромное красное одеяло. Мэриэн любовалась этим зрелищем, сидя у входа в свою палатку, и вспоминала последний разговор с Эсфи. Та забралась с ногами на постель, как бывало раньше, и завернулась в такое же красное одеяло, а Мэриэн аккуратно прикрыла за собой дверь и подошла ближе. Эсфи ведь хотела поговорить. Наедине.
— Ты обиделась, да? — Эсфи смотрела ясными голубыми глазами, лицо у неё было чистое и невинное. Мэриэн села и приобняла её за плечи:
— Нет.