— Нет! Не так! — ответил Горлов. Он погасил папиросу, придавив огонь большим ногтем, как насекомое. Потом посмотрел на нас, на наше ожидание и стал крошить скомканные остатки табака. — Уехать вам надо.
— Что?!
Василий подошел к нему в упор и спросил непослушным басом:
— Отступать? По какой причине?
— По причине наступления, — ответил Горлов спокойно.
Затем он поднялся и все остальное говорил Василию в лицо, в лоб, в глаза, в переносицу, в уши.
— Вашу историю отвлечем в личную сторону. Вот, скажем, подрались вчера Холмогоровы! Даже у нас кости ломит. Так требуется. Колхоз затеян. Затеян. Я живой? Живой! Советская власть живая? Живая! Семейную драку кончайте письменно.
— Какая ж она «семейная»? — перебил я. — Это всесоюзная, может даже всемирная драка!
— Тем более что всемирная! — ответил Горлов, не оборачиваясь ко мне, глядя в лицо Василию. — Тем более ее выиграть надо.
Василий сел. Сел Горлов. Мы молчали. Небо едва передвинулось в окошке и стало еще гуще.
— Что значит всемирная? — как бы с собою разговаривал Горлов. — Это как покажешь, как при случае выгодней. У меня, например, туберкулез всемирный? — повернулся он ко мне резко. — А? Всемирный? Нет. Собственный. Личный. А я в санатории видел барышню, у которой всемирный был. Это как покажешь!
Василий, положив мне на плечи тяжелые руки, повернул меня к себе.
— Ты сможешь дойти пешком до станции? — спросил он.
— Когда?
— Сейчас. Сегодня. Ночью. Я принесу сундучки. Сможешь?
Я ответил:
— Постараюсь.
Василий встал, чтобы идти за сундучками, но не сделал ни шагу, переживая какую-то тяжкую паузу. И мне, как иному музыканту, пробующему отдельные ноты в задумчивой тишине, захотелось стукнуть в гулкие клавиши отдельными словами:
— Родина. Отечество. Жена.
Мы молчали.
Пауза еще не надоела нам, не родила еще ни одного нетерпеливого шороха, когда в комнату, со свечой в руках, вошла жена Василия — Настасья.
Я, как все легко могут догадаться, никогда не ночевал в монастырских гостиницах, но уверен, что так именно, в темноту номера, где спит одинокий, скучающий грешник, входит со свечой в руке румяная послушница — щелкает ключ, видение приближается, приобретает плотность, дышит, и колеблется пламя свечи, освещая надетый на спинку стула белый китель с земскими петлицами и висящее из кармана пенсне на черной ленте.
(Они лезут отовсюду — эти продолжительные и, кажется, вечные запахи исполинской русской литературы.)
Настасья со свечой подошла к нам вплотную. Пламя дышало. С закрытыми глазами я ощущал это пламя в себе. Настасья сказала мужу:
— Начальник! Мужики заперли твоего отца в погребе. Там по ночам крысы на голос воют. Сорви замок.
— Не имею права нарушать правосудие, — ответил Василий. — Ему, дураку, только с крысами и жить следует.
Настасья стояла неподвижно.
— Отец твой! — сказала она.
— Дурак! — ответил Василий.
— Начальник! — стала кричать Настасья. Пламя ее свечи пригнулось и растеклось. — Ты и меня забудешь, и душу забудешь, и слова человеческие забудешь.
— Мы сегодня уезжаем, — перебил ее Василий. — Ты с нами поедешь. Собери узелок.
Она молчала. Капнула стеарином на скамейку, укрепила свечу и пошла обратно в темноту, где, очевидно, были двери, выходы в сени, на улицу, в жизнь.
Так ушла Настасья. Дома ее Василий не нашел. Посмотрел на следы — их было много, и вели они в разные стороны.
Через час, с сундучками на плечах, в расстегнутых шинелях, мы с Василием Семеновичем Холмогоровым шли по дороге на станцию. Мы шли в ногу, бодро, Василий пел: «И в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ». Пел так громко, что его желание заглушить какую-то другую, ползущую из него песню было для меня очевидным.
За Балайбой нас встретило утро. Небо зеленело. Нам нужно было пройти через лесок и выйти к полотну железной дороги. Мы входили в лесок, как в ночь. Небо зеленело. В лесу не было неба.
За поворотом мы встретили Настасью и отца Холмогорова. Старик держал в руках огромный амбарный замок. Старик приближался к нам. Настя шла за ним, и религиозная бессонница туманом стояла в ее глазах.
— Васька, — сказал старик, — ты куда?
— В Россию, — ответил Василий.
— А меня — бросаешь?
— Не маленький, — ответил Василий.
— А землю бросаешь?
— Не зарастет, — ответил Василий.
— А жену бросаешь?
— С собой зову, — ответил Василий.
Настасья перекрестилась и обняла старика.
Мы обошли их, как сросшееся дерево, и пошли дальше. Как мне было стыдно! Как неловко! Словно это я был во всем виноват. И в том, что мы уходим, что Василия бросает жена, что новые люди распашут их землю, что произошла революция.