Гадкая птица ухитрилась высунуть клюв и щелкнуть им возле ее глаз в явном предупреждении.
– Боюсь-боюсь, – насмешливо протянула она, толкая дверь дома и сама гостеприимно пронося беду через крыльцо любимого дома.
Но разве могла она тогда знать, что у ее погибели будут крылья?
2.
Справедливости ради, о лечении животных, тем более, птиц, Аврора не знала и самой малости. Но кровь была кровью. Запекшаяся мерзкой твердой коркой, она не сделала бы добра ни человеку, ни самому диковинному зверю.
Так и решив начать с малого – определить, где именно открыта кровоточащая рана, и промыть ее, Аврора решительно двинулась со своим притихшим свертком в сторону купельной. Ворон позабыл про свои попытки дотянуться до нее когтями и оглядывался вокруг вроде бы даже с интересом, живые бусины глаз двигались так быстро, что казались совсем белыми.
– Черт, да сколько ж можно!
Казалось, целую вечность спустя совершенно обессиленная Аврора подняла руки и со злостью уставилась на глупую птицу. Свежие раны от когтей полосами пробегали от запястья правой руки до плеча, виднеясь в прорехах разорванного повседневного платья, кожу вокруг немилосердно щипало.
– Я пытаюсь тебе помочь, – прошипела она пока птица, злобно клокоча, забилась в угол и нахохлилась, подгребая под себя остатки ее плаща.
Ну прямо целый насест протеста!
А ведь когда ворон сам полувспорхнул, полузапрыгнул в купель, еще и милостиво расставив в стороны крылья, мол, омывайте меня, Аврора довольно подумала, что дальше он будет посговорчивее. И окончательно потеряла бдительность, увидев, как ворон топорщит перья, подставляя голову и клюв, пока она поливала его из кувшина. Впервые за те несколько дней, что она делила пополам с тревогой за брата и его отряд, хотелось улыбаться.
Как только вода перестала быть красной, Аврора отставила кувшин и потянулась к согнутому под странным углом крылу, пытаясь прощупать суставы и сухожилия. Не должен же вывих либо перелом крыла слишком уж отличаться от того, как ломаются человеческие локти и лодыжки?
Улыбаясь своим мыслям, Аврора нащупала первую косточку, вторую, потихоньку продвинулась к изгибу возле окончания крыла, примерно в том месте, где у человека бы было запястье… и вот тут-то ворон вдруг яростно заклокотал, полоснул ее когтями и спрыгнул на небрежно брошенный на полу плащ.
– Что же мне с тобой делать, ума не приложу, – пожаловалась ворону Аврора и вдруг с ужасом поняла, что глаза наполняются слезами, а руки начинает сотрясать дрожь.
В последнее время она все чаще чувствовала себя бесполезной неумехой, которая до последних событий и целительством-то не особо интересовалась. Ей всегда было гораздо интереснее сражаться с братом на мечах, лазать по деревьям и гонять лошадей наперегонки. Она едва зарабатывала себе на жизнь, обмениваясь редкими травками да парочкой зелий и эликсиров на ярмарках с другими поселениями и княжествами, и никогда не стремилась к чему-то большему. И какой теперь толк от игр в казаков-разбойников и базарный день, когда число раненых давно превысило численность воинов?
Перед глазами совсем все поплыло. Аврора изо всех сил хлопнула себя ладошкой по щеке, промаргиваясь. У нее тут враждебная птица с острющими когтями и клювом, а она вдруг решила искупаться в жалости к себе любимой, нашла время и место!
Вздохнуть без всхлипов получилось не сразу, а когда слезы перестали застилать обзор, Аврора вздрогнула от неожиданности: ворон находился прямо перед ней! Склонив голову набок, он умудрился придать глазам-бусинам и задранному вверх клюву выражение совершенно человеческого презрения. Мол, и правда, раненый тут я, а страдаешь ты.
Потом он сощурил глаза и медленно, готовый в любой момент отпрыгнуть, стал разворачивать больное крыло. То мелко подрагивало, но поддавалось.
Пару раз всхлипнув и прерывисто вдыхая и выдыхая, успокаиваясь, Аврора потянулась к маленькому пациенту, тут же находя шишку. Под опухшими тканями не нашлось упругих узлов суставов или не дай небо острых краев костей, подвижный конец крыла с ее помощью легко сгибался и разгибался. Ворон дергал клювом из стороны в сторону и глухо клокотал, но спокойно стоял на месте.