– Обычно серебряные, как у тебя, – медленно проговорила она, опасаясь какой-то новой вспышки. – Но иногда бывают и зеленые.
Вспышки не случилось. По крайней мере, злости – точно. Нежданно-негаданно вампир вдруг запрокинул голову назад и захохотал, гулкое эхо еще долго смеялось вместе с ним.
– Расчет был на встречу с Враном, но тут куда более ценный подарок. Планы меняются, моя ты драгоценная. Кто успел – тот и съел. – Помолчал, облизываясь и сглатывая слюну, вот же мерзость, и спросил: – Знаешь, почему появляются крайние?
Аврора покачала головой.
– Только то, что у вас нет никого своего.
В глазах опять полыхнули молнии, верхняя губа приподнялась, а клыки удлинились. «Нужно было придумать что-то более деликатное, что же ты как Нелу под медовухой, дубина!» – костерила свой дурной язык Аврора.
– Это верно, – глухо сказал вампир. – А почему? Ну же, мне со стороны показалось, что ты – умная девочка.
«Ты – умная девочка и рано или поздно сложишь всю мозаику». Как ни странно, но воспоминание хрипловатого знакомого голоса прояснило мечущиеся в панике мысли и придало сил.
– Дело, должно быть, в крови.
Дору кивнул.
– Дело всегда в крови. Для обычного вампира связь с создателем через обмен кровью – тот скелет, вокруг которого потом нарастают собственные мышцы контроля, понимаешь? У каждого вампира – связь с гнездом, чем выше в своем гнезде сам вампир, тем сильнее заземлен послушник. И даже если с создателем случится что-то – связь с гнездом останется. Теперь, когда ты знаешь все это, я задам вопрос еще раз: откуда берутся крайние?
– Очевидно, оттуда же, откуда дети без отца или матери, – медленно проговорила Аврора. – Вас бросает собственный создатель?
– В том числе, – крепкое тело Дору сотрясла дрожь, он стиснул зубы, явно сдерживая рвущиеся из горла рокочущие звуки, гром в бутылке. – Послушник умирает, до рассвета следующего дня создатель зовет его и через этот зов воскрешается та связь, что возникла между ними раньше. Прикосновение делает ее сильнее… ммм, закрепляет. Но что будет, если создатель просто… не придет? По своей ли воле либо его кто распылит раньше, чем он успеет поднять своего человечка?
– Будет крайний, – вздохнула Аврора. Если бы ее руки не были связаны, она бы не удержалась и крепко сжала ладонь крайнего, таким ходуном она сейчас ходила. А так оставались только слова, пусть и искренние: – Мне очень жаль.
– Я хочу, чтобы ты меня поняла и не злилась. Тогда все получится.
Аврора нахмурилась.
– Что получится?
На всякий случай попятилась. И не зря. Вампир опять опустился на корточки и пополз к ней, сверкая глазами и скаля клыки. Аврора закричала. И кричала, и кричала, но никто ее не слышал ни когда ее спина уткнулась в стену, ни когда вампир грубо откинул ее шею набок, ни, тем более, когда ее прострелило самой жуткой болью, какую она только когда-либо испытывала.
Не было никакого удовольствия, о котором с восторгом рассказывали Радка и Нелу, за которым люди, одурманенные, возвращались к вампирам снова и снова, да и который каждый раз ощущала она сама, когда Вран… О боже, Вран! Аврора заплакала, горько-горько, чувствуя, как из нее жадными глотками вытягивают кровь. Это все должно было быть не так, совсем не так. Не с ним.
И вдруг боль стала острее, но потом исчезла вовсе, оставив после себя только неприятное жжение, как от ожога. Крайнего просто… снесло с нее и впечатало в противоположную стену. Она пыталась проморгаться, но все равно ничего не видела из-за непрекращающегося потока слез. Просто по пещере метались неясные силуэты, казалось, каменные своды вибрируют от силы ударов и эха от громоподобного рычания.
Резко закричала, когда почувствовала холодные пальцы на запястье.
– Тс-с-с, это я, – знакомым голосом Улия зашептала еще одна неразличимая фигура. Перед ней склонилось бледное лицо с рыжеватыми бровями и выгоревшими ресницами. Глаза были живые, голубые.
– У-у-улий, – задушено прохрипела Аврора. – А В-в-вран?
Пещера снова содрогнулась от звериного рыка.
– Так вот он, родимый, слышишь? – хохотнул Улий. – Давай развяжем тебя.
Едва прикоснувшись к веревке, он зашипел, и Аврора почувствовала запах паленой кожи.