С каждым ее криком зеленые глаза тускнели, отдаляясь, словно дно заполняемой прозрачной водой бутылки.
– Я уже объяснился, – ледяным голосом проговорил он, хватая ее за руки и притягивая к себе. – Чего еще ты от меня ждешь?
Аврора сузила глаза, вырываясь.
– Я, видимо, моргнула, когда ты объяснялся. Пусти!
– А то, как я снял с тебя крайнего, тоже из головы вылетело?
– Ты считаешь, я на шею тебе за это кинуться должна? Или, может, свою подставить? – ахнула Аврора.
– А за что кинешься? Или подставишь? Мне, в общем-то, не принципиально. Что еще сделать? Говори прямо, своими любимыми словами, которые через рот.
Его тон в отличие от ее истерики становился все более сдержанным, леденел. Собственное отражение в глазах напротив проявлялось явнее, отчетливее.
Отчаянно не желая отдавать его чувства долбаному вампирскому зеркалу, Аврора резко приставила колено прямо к его паху. Вспыхнув, встретила всю его мощь и твердость. Зелень в глазах полыхнула ярче, разбивая серебристую пленку.
– Это от нее? – гневно прошептала она.
– Я. Не. Трахаюсь. С. Едой, – прошипел Вран.
Стремительно толкнувшись вперед, вновь захватил обе ее руки и впился в губы. Аврора вырывалась, мотая головой.
– Пусти! Я кричать буду.
– Кричи, – мурлыкнул он, ничуть не расстроившись и вовсю вылизывая ее шею, чуть прикусывая зубами жилку. – Я знаю, что ты громкая. Видел. Слышал. Чувствовал. Во снах, помнишь? Ну же, ответь, вороненок. Это просто еда. Ничего не было. Ты отвернулась, я сразу прервал… ужин. Показал, что хотел.
На каждое слово – движение языка, на каждое предложение – крепкий поцелуй. Ноги подкашивались, голова кружилась от его запаха и вкуса на языке. Собственные зубы чесались, так хотелось впиться в его шею.
– Ты же хотел порвать, – прошептала она. – Ударил жестоко.
Рыкнув, Вран подхватил ее вместе с остатками стремительно испаряющегося сопротивления и, как невесту, пронес через порог. Вспомнилось, как она сама проносила его в собственный дом. Прошло почти два месяца, а казалось – целая жизнь.
– Прости, – тоже шепнул он. – Поздно рвать.
– Ну вот, – как-то сразу расслабилась она, обвивая его руками, – сложно, что ли, было?
Вран отклонился и внимательно вгляделся в ее довольное лицо. Возвел глаза к потолку.
– Я уже и забыл, что вы, женщины, больше любите обвязку на уши, чем бравую победу кулаками.
– Так уж и бравую, – улыбнулась она. – Вдвоем со шкафом Улием против одного сбрендившего Дору. Еще и со спины напали. Ц-ц-ц.
– Ав-ро-ра, – опять рыкнул, бросая ее на кровать и тут же растягиваясь сверху. Бегло оглядевшись, узнала собственную спальню. А потом их взгляды вновь столкнулись, и больше она уже не могла думать ни о чем другом.
– Помоги, – охрипшим голосом попросила она.
Он тут же жадно прижался к ее губам, будто съедая ее просьбу.
– Что?
– Хочу забыть его след.
Осмотрев ее шею, Вран снова впился внимательным взглядом ей в глаза, заверив:
– Я все залечил. Ничего нет, обещаю, завтра и красной кожи не останется.
Аврора покачала головой.
– Я хочу, чтобы осталась. От тебя. Понимаешь?
Глаза полыхнули зеленым. Вран кивнул, и она тут же расслабилась, отдавая темноте последнюю косточку сопротивления, вся превращаясь в одну лишь живущую только желанием его плоть.
Выгибаясь в его руках, Аврора чувствовала, что еще чуть-чуть и она сгорит, развеется тем самым пеплом, что составляет его существо. Все это так отличалось от того, как он зализывал оставленные своими же когтями раны на ее руке, как голодно они вцепились друг в друга на празднике.
Сейчас Вран заставлял ее быть здесь, с ним. Желание кружило голову, но ее не захлестывало похотью, не застилало глаза, не окутывало ощущением, что она не человек, а все это – просто звериное помешательство.
Он целовал ее губы тягуче, влажно, грязно. Этот длинный язык, ставший ее стыдным наваждением во сне и наяву, нагло проталкивался в ее рот узнаваемым ритмом, вылизывал изнутри, проталкивался в горло. Большая ладонь с длинными пальцами тут же ложилась ей на шею, массируя снаружи. Воздуха не хватало, удовольствие сбегало слезами по щекам, оставляя на руках мучителя влажные следы. А язык, тут же меняя жестокую страсть на горьковатую нежность, слизывал соленую влагу. Щедро делился ею с ней самой.