Русские во время той же передышки спокойно и без потерь завершили свой отход. Генерал Рыжов был приятно удивлен затишьем на поле боя. Он даже послал людей вывезти пушки, оставшиеся на ранее захваченных русскими редутах. Увидев это, Раглан разгневался — неприятель собирается уйти с трофеями — и приказал главному интенданту генералу Эйри написать новое распоряжение для Лукана. Генерал поспешно написал несколько строк на клочке бумаги, пристроив его на ножнах своей шпаги: «Лорд Раглан желает, чтобы кавалерия без задержки пошла во фронтовую атаку и попыталась воспрепятствовать неприятелю увезти орудия». Под запиской стояла подпись: Р. Эйри. Главный интендант вручил бумагу своему адъютанту капитану сэру Льюису Нолану, чтобы тот доставил ее адресату. Прежде чем Нолан ускакал, его подозвал к себе лорд Раглан и велел передать Лукану, что атаковать следует немедленно. Выбор посланца, с одной стороны, казался разумным — Нолан был отличным наездником, и если уж кто-нибудь мог быстро добраться до Лукана, то лучше кандидатуры не придумать. С другой стороны, для передачи устных распоряжений Нолан вряд ли подходил: всем было известно, что он и к Лукану, и к Кардигану относится с нескрываемым презрением. Оба офицера вызывали в нем величайшее раздражение: одного он открыто называл «Лорд Наблюдатель», а другого — «Доблестный Яхтсмен».
Нолан спустился по крутому склону, умело управляя лошадью, на полном скаку подлетел к Лукану и вручил ему измятую записку с указаниями Раглана. Лукан отнесся к полученной депеше с подозрением — в конце концов, она была подписана не Рагланом, а всего лишь Эйри, чей адъютант ее и доставил, а адъютант этот был, по мнению Лукана, чванливым ничтожеством, которому нельзя доверять. Лукан с подчеркнутой тщательностью изучал записку, и его медлительность все больше раздражала запыхавшегося и покрытого испариной Нолана, который стоял рядом и не скрывал своего нетерпения. Затем Лукан открыто высказал сомнение в целесообразности предпринимать столь опасную и, скорее всего, бессмысленную акцию, да еще без поддержи пехоты. Это переполнило чашу терпения Нолана, и он с негодованием воскликнул:
— Лорд Раглан приказал кавалерии атаковать немедленно!
— Атаковать, сэр? — возмутился Лукан. — Но кого? И о каких орудиях идет речь?
— Вашего врага, милорд, вон он! — презрительно ответил Нолан. — И орудия тоже ваши! — С этими словами он неопределенно махнул рукой, но не в сторону дамбы, откуда русские вывозили пушки, а в направлении Северной долины, где под защитой стоящих на редуте орудий перестраивалась кавалерия генерала Рыжова.
Выведенный из себя дерзостью Нолана, Лукан, используя выражение одного историка, «неверной походкой заковылял» к Кардигану, чтобы приказать ему двинуть своих кавалеристов в атаку на позицию русских, до которой было около двух километров. Граф отсалютовал своему начальнику и сказал: «Да, сэр, конечно, но осмелюсь обратить ваше внимание на то, что у русских в долине прямо по фронту установлена батарея, а также батареи и стрелки на обоих наших флангах». Лукан кивнул, соглашаясь со словами Кардигана, но при этом пожал плечами, как бы говоря, что тут ничего не поделаешь. В каждой войне может возникнуть положение, когда небольшая часть должна принести себя в жертву ради блага целого, и именно сейчас, по-видимому, наступил такой момент, да к тому же приказ есть приказ. Или, как писал Теннисон, «не дело его — размышлять, а на пушки идти умирать». Так была решена судьба Бригады легкой кавалерии.
Приподнявшись на стременах, лорд Кардиган воскликнул зычным хриплым голосом: «Бригада — к атаке!» Трубач протрубил сигналы: сначала «Шагом!», потом «Рысью!», потом «В галоп!» — и «из долины смерти уж не возвратить шесть сотен душ».