Это побудило Горчакова приказать Остен-Сакену переформировать особенно пострадавшие полки севастопольского гарнизона. Так появились к маю полки двухбатальонного состава, а из Волынского вышел всего только один батальон. Лишние знамёна отосланы были на хранение в тыл.
Хотя подкрепления, отправленные из армии Лидерса, и начали уже подходить в Крым в апреле, Горчаков знал, конечно, что они недостаточны, и остро чувствовал своё бессилие, чтобы от обороны перейти в наступление против вдвое сильнейшего и прекрасно вооружённого противника.
Преимущество интервентов было прежде всего в том, что их силы оставались по-прежнему собранными, его же — распылёнными по всему Крыму, так как отовсюду мог он ожидать нападения на свои тылы.
Два Врангеля, оба бароны, оба генерал-лейтенанты, были поставлены на страже доступов в центр Крыма: один — со стороны Евпатории, другой — со стороны Керчи; пятнадцать тысяч пехоты и кавалерии было у первого, десять — у второго. Генерал-адъютант Реад командовал резервом для действующих армий, расположенным частью в Бахчисарае, частью в Симферополе; у него было всего до двадцати тысяч: в Симферополе одна только кавалерия, в Бахчисарае — пехота. Кроме этого, был ещё особый Бельбекский отряд, рассыпанный по побережью от Алмы до Северной стороны на случай десанта интервентов; наконец, брат главнокомандующего князь Пётр Горчаков занимал со своим отрядом Мекензиевы горы — к востоку от Инкерманских высот — из опасения непосредственного обхода неприятелем левого фланга основных сил.
В Крыму в меньшем виде, но зато с большей наглядностью повторялось как раз то же самое, что наблюдалось тогда в остальной Европейской России, и на её северо-западных, западных и южных границах, и на Кавказе: все эти границы числились под ударом, везде нужны были войска.
Между тем дерзкие замыслы только и подлинные возможности западных держав, а в особенности Австрии, разграничивались русской дипломатией того времени очень слабо, и призрак нашествия с запада, гораздо более могущественного, чем даже нашествие Наполеона I, пугал не одних только присяжных дипломатов школы Нессельроде и угасающего от старческих немощей в своей Варшаве Паскевича; он пугал прежде всего и военного министра князя Долгорукова и самого императора Александра.
Александр знал, что его родной дядя, брат прусского короля, принц Вильгельм, который ввиду болезни короля всё больше и больше овладевал государственными делами Пруссии, отнюдь не являлся другом России, о чём говорил вполне откровенно, и очень легко мог поставить вдруг благодаря своей сильной военной партии Пруссию не только рядом с Австрией в её домогательствах, но и с Францией, Англией и другими прямыми противниками России.
Горчаков, чем дальше, тем усиленнее просил Долгорукова и царя о подкреплениях, которые ближе всего было взять в оставленной им Южной армии, у генерала Лидерса. Но Южная армия охраняла Бессарабию от посягательств Австрии, занявшей уже смежные с ней Молдавию и Валахию. Если горизонты Крыма были в непроницаемом пороховом дыму, то зато из Петербурга ясно было видно, что чуть только армия Лидерса будет ослаблена ещё хотя бы на одну дивизию, австрийцы двинут свои войска в Бессарабию и займут её… временно конечно, но всё-таки…
Об этом писал Горчакову Долгоруков, и Горчаков в ответ предлагал пойти на все уступки Австрии на венских конференциях, чтобы только удержать её от агрессивных шагов и тем развязать руки армии Лидерса и спасти Крым.
Только Крым; спасти Севастополь Горчаков не обещал ни Долгорукову, ни самому царю. Даже больше того: он писал, что находит наиболее умным не защищать Севастополь, очистить его, чтобы сберечь свои живые силы для защиты остального Крыма.
Это, правда, был шаг вперёд по сравнению с Меншиковым, который не надеялся отстоять и Крыма, но всё-таки даже и Меншиков полагал, что Севастополь будет взят штурмом, а не очищен добровольно.
Письмо Горчакова царю о необходимости бросить Севастополь подкреплялось обычными для него ссылками на то, что всё дело в корне испортил Меншиков, он же, Горчаков, является не больше как «козлом отпущения» и просит снять с него ответственность перед Россией за недалёкое уже падение Севастополя.
Это письмо вызвало такой ответ Александра, отправленный в начале мая:
"К сожалению, я должен с вами согласиться, что положение Севастополя и его геройского гарнизона с каждым днём делается более и более опасным и что помочь этому нет никакой возможности. Уповаю на одну милость божию.