На одном только третьем бастионе было выбито к полудню этого ужасного дня семьсот человек артиллерийской прислуги и триста — из прикрытия, — тысяча!
В десять часов утра появился уже на русских батареях снарядный голод, и пошёл гулять позорный приказ «стрелять реже», для того чтобы вызвать обратный приказ «стрелять чаще» — на батареях противника.
Огромные бомбы размётывали крыши блиндажей, сделанные из толстых дубовых брёвен, на которые было насыпано два-три метра земли; взрывали полуторастапудовые пороховые погреба, правда уже истощённые на три четверти, подбивали орудия, разрушали брустверы, так что за ними невозможно уж было стоять в полный рост… Так было на Малаховом, на третьем и втором бастионах уже к двум часам дня.
Но в том же состоянии оказались к вечеру и бастионы Городской стороны — четвёртый, пятый, шестой. Вечером же, с наступлением темноты, несколько судов союзной эскадры подошли очень близко ко входу на Большой рейд и дали почти одновременно залп из орудий одного борта по рейду и городу.
Страшный грохот и гул этого залпа перекрыл пальбу сухопутных орудий, а немного спустя залп повторился, и вслед за ним начались пожары в нескольких местах в городе и потом страшный взрыв на Артиллерийской слободке, где загорелся склад готовых, начиненных бомб.
Этих бомб на складе было около пятисот. С телеграфа над библиотекой, где стояли в это время Нахимов, Тотлебен и Васильчиков, было видно, как толпы солдат, озарённые пламенем, бежали от своих же бомб.
Казалось, назревал уже момент штурма, и трое из самых видных защитников города, каждый про себя ожидал внезапной тишины и барабанной дроби тревоги, потому что каждый ставил себя на место противников и думал, что лучшего времени для штурма они не могли бы желать: город горел, склады бомб в нём взрывались, потери гарнизона были огромны, бастионы были разбиты, рвы засыпаны…
Но вот на телеграфе появился совсем юный на вид мичман и отрапортовал Нахимову, как старшему из трёх:
— Ваше высокопревосходительство! Командиру Малахова, капитану первого ранга Юрковскому, снарядом оторвало ногу, — требуется доктор для перевязки!
Нахимов смотрел на него непонимающими глазами.
— Юрковскому… оторвало… ногу? — переспросил он.
— Так точно, ваше высокопревосходительство!
— Слышите ли? — обратился Нахимов к Васильчикову. — Просят доктора!
Доктора-с, а? А у меня вон переплётчика в подвале убило… со всей его семьёй… Ваша фамилия-с?
— Мичман Зарубин, ваше высокопревосходительство.
— Кто вас послал ко мне?
— Генерал-лейтенант Хрулёв…
— Доктора!.. Что же может доктор, если оторвало ногу-с?.. Юрковский, — вы слышите, Эдуард Иваныч? — повернулся он к Тотлебену. — Третьего там теряем, на Малахове!
— Что делают на Малахове? — сожалеюще покачав головой, обратился Тотлебен к Вите.
— Идут работы, ваше превосходительство.
— Ага! Работают? Хорошо… Я сейчас же еду туда…
Вите казалось, что он послан был Хрулёвым с важным всё-таки донесением: опасно ранен командир четвёртой дистанции оборонительной линии, заместитель контр-адмирала Истомина, и он не знал, чему приписать, что его донесение встречено, как какое-то ничтожное, вздорное, и Нахимов говорит что-то малопонятное о каком-то переплётчике… Но здесь, на телеграфе, на площадке, с которой виден был весь город, пылающий в нескольких местах, ждали другого донесения — о штурме, который мог бы принести общую гибель, а опасное ранение, может быть, даже близкая смерть Юрковского, — это было, конечно, далеко не то, что общий штурм города ночью.
— Ну, где я буду искать доктора-с, а? Пусть несут на перевязочный пункт, поезжайте-с, скажите там, — ворчливо обратился к Вите Нахимов, и не успел ещё Витя сказать обычное: «Есть, ваше высокопревосходительство!» — как раздался новый оглушающий залп с моря, и в небе веером разошлись огненные следы снарядов, направляющихся сюда, в город, чтобы произвести новые разрушения и пожары.
Витя невольно задержался на одной из ступенек мраморной лестницы, следя за полётом этих бомб и думая об отцовском домике на Малой Офицерской, когда через перила перегнулась длинная и тонкая фигура Васильчикова, и он крикнул ему:
— Послушайте, мичман! Кто принял команду над четвёртой дистанцией?
— Капитан первого ранга Керн, ваше превосходительство, — звонко ответил Витя.
— А-а, так хорошо… можете идти.