И они дождались.
Ровно в три часа над батареей ланкастерских орудий, стоявшей на Камчатке, взвилась ракета необыкновенной красоты и рассыпалась медленно падавшими крупными белыми звёздами. Вслед за этим началось движение в траншеях противника, как об этом тут же донесли секреты пластунов, лежавшие впереди второго бастиона.
Прошло не больше пяти минут, и барабанщики на бастионе лихо ударили тревогу, и барабанная дробь прокатилась по всей линии укреплений.
— Ваше превосходитс… Тревога!.. Тревога!.. — кричал Витя Зарубин, вбегая в оборонительную казарму первого бастиона, где на железной койке командира этого бастиона, Перелешина, прилёг отдохнуть от забот целого дня и половины ночи начальник всего левого фланга укреплений Хрулёв и забылся тяжёлым сном.
Догорающая свеча чадила; от неё юркнули в стену, насухо сложенную из камней, две мыши.
Так как Хрулёв лежал одетым, то, вскочив и оглядевшись припухшими красными глазами, он тут же напялил папаху, накинул бурку и выскочил из казармы наружу, ничего не спросив у Вити: нечего было спрашивать, раз до сознания дошло слово «тревога».
Но было и другое ещё слово, «Малахов», которое стало рядом со словом «тревога»: не здесь, на фланге, а там, в центре укреплений, в сердце обороны должен был стать начальник левого крыла, чтобы руководить защитой.
И, перегоняя Витю, Хрулёв бросился к конюшне, где под навесом белелся в чуть начинавшей редеть темноте его аргамак, такой же неуязвимый пока, как и хозяин.
Однако треск и грохот сзади заставили его оглянуться.
— Что там такое? — спросил Хрулёв.
— Бомба в окно влетела! — крикнули оттуда, от казармы.
Несколько моментов ждали взрыва, но взрыва не было. Бомба легла спокойно на ту самую кровать, с которой только что встал Хрулёв.
Ему ещё успели сказать об этом.
— Вот тебе раз! — удивился Хрулёв, уже сидевший на своём белом. — Значит, бог ещё нас, грешных, бережёт! Ну, в добрый час!
Он перекрестился, слегка приподняв папаху, и послал вперёд белого.
Витя и Сикорский на небольших казачьих лошадках пустились следом, не удивляясь тому, что никаких распоряжений по обороне этого бастиона Хрулёв не сделал теперь.
Распоряжения были даны раньше, а капитан 1-го ранга Перелешин был переведён сюда с Малахова кургана, на котором провёл семь месяцев, командир же пехотного прикрытия, генерал Урусов, был тоже не новичок.
Малахов же тревожил Хрулёва ещё и потому, что старый хозяин его, Юрковский, был при смерти, а новый хозяин — Керн — мог что-нибудь и не так сделать, самое же важное для него было в том, что и командир пехотных частей там, генерал Замарин, был тоже ранен и заменён молодым генералом Юферовым; наконец, Тотлебен прислал туда приказание поставить справа четыре полевых орудия на случай штурма, и Хрулёва беспокоил вопрос, успели ли их поставить.
Он не сомневался в том, что и теперь, как десять дней назад, первые штурмующие колонны французов двинутся против Малахова. Поэтому он не останавливался ни на втором бастионе, ни дальше, а спешил поспеть на курган к началу штурма.
Однако именно там, откуда он только что уехал, и поднялась оживлённейшая орудийная и ружейная пальба: дивизия Мейрана, выйдя из Килен-балки, первая бросилась на штурм.
Но встречали её не только лёгкие батареи и стрелки, стоявшие на банкетах. Если ракета, пущенная с Камчатки, служила сигналом для начала штурма, то и на Малаховом, как самом высоком месте левого крыла оборонительной линии, вспыхнул ярким белым огнём фалшфейер, как сигнал для флота, для города и правого крыла бастионов, что штурм начинается, вот-вот грянет, — назрел.
Штурма ещё не было тогда, но барабаны уже били тревогу, и этот взвившийся в тёмное небо белый огненный столб сдвинул с места прежде всего шесть пароходов; «Владимир», «Херсонес», «Бессарабия», «Крым», «Громоносец» и «Одесса» на всех парах ринулись к Килен-бухте и открыли сильнейший огонь по Килен-балке как раз в то время, когда оттуда выдвигалась вторая бригада дивизии Мейрана.
Такой предусмотрительности русских, такой боеспособности Черноморского флота, казалось бы совершенно приведённого в негодность, никак не предполагал Пелисье, это было первое, что сильно расстраивало его планы.
Начало четвёртого часа ночи в июне на южном берегу Крыма — это ещё не рассвет, однако солнцу, встающему из-за моря, ничто не мешает, и какие-то если не лучи, то предвестники его лучей уже проникают в это время в темноту, и темнота на глазах сереет, хиреет, оседает вниз и с каждой минутой становится всё виднее и виднее кругом.