— но они её не услышали. Прасковья Ивановна только припала ухом к груди Нахимова, послушала, бьётся ли сердце, и, подняв голову, сказала:
— Несите к дохтору, на перевязочный, — что он определит… А-ах, злодеи, изверги, что сделали!.. — И заплакала теперь уже разрешённо, просто, по-деревенски, по-бабьи…
Из башни, не достояв всенощной, выходили толпами офицеры, матросы, солдаты, и все стремились туда, за носилками, на которых уносили неподвижное тело адмирала — душу обороны.
— Что? Ранен? Куда? В голову? Пулей?.. Э-эх!
— Говорят, навылет!
— Навылет? В голову?..
Махали безнадёжно руками, старались глядеть в землю, чтобы скрыть друг от друга приступы слабости. Иные из офицеров пытались всё-таки утешить себя, вспоминая вслух о знаменитой ране Кутузова, тоже пулей в голову, только турецкой пулей.
Один из офицеров-моряков припомнил даже стихи о Кутузове поэта Державина:
— И тоже ведь в Крыму Кутузов был ранен, — счёл нужным вставить другой офицер.
— Да, здесь, в Крыму, возле деревни Алушты… — уточнил третий.
— А что всего поразительней, господа, Кутузов был тоже ранен в левый висок, а пуля вышла у правого глаза, это я хорошо помню, — сказал лейтенант Пётр Иванович Лесли, брат Евгения Лесли, погибшего при взрыве порохового погреба на третьем бастионе в первую бомбардировку.
— Да мало того, что Кутузов вылечился, господа! Можно было вылечиться, но кретином остаться на всю жизнь. А он стал князем Смоленским!
— Князем Смоленским он стал, если быть точным, после другой раны, тоже в голову!
— Разве он два раза был ранен?
— В том-то и дело, что два! Второй раз, когда он осаждал Очаков.
— Неужели тоже в голову?
— В голову! Пуля вошла ниже скулы, а вылетела в середине затылка…
Врачи решили, что он вот-вот умрёт, а он преспокойно во второй раз надул медицину!
— Крепкая же была голова!
— Авось, и у Павла Степаныча не слабее…
Рады были ухватиться хотя бы за тень надежды, а между тем врачи перевязочного пункта Корабельной стороны, расположенного в укрытом месте, в Аполлоновой балке, решительно высказались за то, что надежды никакой нет, что рана безусловно смертельна.
Адъютанты Нахимова поехали в город доложить Сакену о том, что адмирал ранен смертельно, и выслушать от него приказ немедленно опечатать квартиру адмирала, а в это время Павел Степанович, с головой, забинтованной уже искуснее, чем могла эта сделать бастионная сестра, переправлялся матросами через рейд на Северную, в госпиталь.
Было ещё вполне светло, когда ялик заскользил по гладкой поверхности Большого рейда, на котором стояло несколько кораблей и пароходов. И случилось неожиданное для матросов-гребцов: Павел Степанович вдруг открыл глаза — оба глаза, хотя и видно было, что левый открылся с трудом. Голубые нахимовские глаза глядели неподвижно, правда, но они глядели на матросов, на то, как действуют вёсла, как с лопастей вёсел капает-сбегает вода…
Матросы переглянулись радостно, боясь сказать слово. Но на середине рейда их раненый «отец», может быть под влиянием свежего воздуха на воде или запаха моря, даже попытался, обхватив руками жерди носилок, приподняться до сидячего положения. Правда, сделав это усилие, он от слабости тут же лёг снова и закрыл глаза, но матросы уже не только переглядывались, а кивали один другому, дескать: «Видал, как действует!»
Капитан 1-го ранга Бутаков увидал с палубы своего «Владимира» очень знакомый чёрный сюртук с густыми эполетами, забинтованную голову, носилки в мимо идущем ялике, ухватился за голову сам и едва опомнился, чтобы послать приказание своему паровому катеру, который шёл в это время с Северной, навстречу ялику, принять адмирала и доставить на тот берег как можно скорее.
Гюббенета как раз в это время в госпитале не оказалось: он был у Тотлебена, рана которого, вначале казавшаяся лёгкой, приняла почему-то угрожающий вид. Нога опухла, острые боли в ней сильно беспокоили больного, который, хотя и с постели, не переставал всё-таки давать указания к обороне Севастополя.
Для передачи этих приказаний при нём всегда были два-три инженерных офицера, и не было ничего удивительного, когда один из них вошёл в кабинет своего начальника как раз в то время, когда Гюббенет заканчивал перевязку ноги.
Лицо офицера было очень взволнованно. Пользуясь моментами, когда на него не глядел Тотлебен, он делал знаки хирургу, приглашая его выйти на минуту в другую комнату. Гюббенет понял, что ему хотят сообщить что-то важное, и вышел.