К тому же личные связи с будущими декабристами рано прервались, а долгое пребывание за границей и болезнь окончательно оторвали его от старых друзей.
Не удивительно, что утром 14 декабря Горчаков, по собственным словам, «ничего не ведая и не подозревая», поехал в Зимний дворец «в карете цугом с форейтором». Его внимание не привлекли даже «толпы народа и солдат» на улицах Петербурга. Только прибыв во дворец и обнаружив там полную растерянность и панику, он узнал, наконец, что происходит. В рассказах Горчакова о событиях 14 декабря звучит бесстрастие стороннего наблюдателя: одинаково хладнокровно описывает он и свой туалет в этот день, и пушечную стрельбу на Сенаторской площади.
Итак, Горчаков и декабристы «разошлись» — и лично, и политически. Однако сам факт знакомства использовался Бенкендорфом и Нессельроде для опорочивания молодого способного дипломата. Горчаков знал, что долгое время в списках III Отделения против его фамилии следовала помета: «Не без способностей, но не любит России». Известно, что означала «нелюбовь к России» в понимании реакционеров-космополитов! Они сами так «любили Россию», что привели её вскоре к военной и политической катастрофе. Но о том в своё время.
В начале 1826 года Александр Горчаков возвратился в Лондон, но служба его в посольстве продолжалась недолго. У молодого дипломата сложились плохие отношения с начальником. Русским послом был тогда князь Х.А. Ливен, ничем не выдающийся дипломат, имевший, однако, большие связи в придворных кругах. Как-то в частном разговоре с одним сослуживцем
Горчаков обронил неосторожную фразу: «Вы не можете себе представить такое положение: быть живым, привязанным к трупу». Вскоре этот нелестный отзыв стал известен Ливену. Тот обратился в Петербург с требованием отозвать Горчакова из Лондона. Нетрудно предположить, что окружение Нессельроде не отказало себе в удовольствии подставить ножку русскому дипломату-патриоту.
Один из очень осведомлённых современников так охарактеризовал отношение тогдашнего министра иностранных дел к Горчакову: «Нессельроде не любил его за русское знатное имя за русские чувства, за отсутствие искательства в начальстве и г сильных людях и более всего ещё не любил по влиянию князя Меттерниха». Нессельроде не оставил просьбу князя Ливеня без последствий, и вскоре Горчаков был переведён первым секретарём русской миссии в Риме. Это было формально не понижением в должности, но по сути так: в ту пору «вечный город был дипломатическим захолустьем Европы.
Как всякий молодой честолюбец, Горчаков остро переживал случившееся. Сам он объяснял это следующим образом: «Начал я свою карьеру служебную под покровительством и руководством знаменитого впоследствии президента Греческой республики графа Каподистрия. Но этого покровительства было достаточно, чтобы вызвать ко мне нерасположение Нессельроде, который был смертельный враг Каподистрия. Неприязь эта рано отразилась и на меня». Наивное объяснение, говорящее о малом ещё политическом опыте будущего канцлера Российской империи. Дело тут совсем не в Каподистрии, которой давно уже выжили с поста одного из руководителей внешне! политики страны, а в сознательном, так сказать, «подборе кадров» тогдашнего МИД. Ограниченный и малообразованный человек, обладавший весьма малыми дипломатическими способностями, ярый реакционер, Нессельроде упорно стоял на страже интересов Священного союза. Его кумиром был австрийский канцлер Меттерних.
Об этой знаменитости, ныне забытой, ставшей символом космополитической европейской реакции первой половины 19-го столетия, стоит сказать несколько слов. Тем паче, что петербургский авантюрист Нессельроде был лишь его провинциальной копией, хотя состоявший, естественно, на много граду сов ниже по принятой в тех кругах табели о рангах.
Австрийский аристократ по происхождению, он был по сути творцом европейского космополитического легитимизма. Человек по своему одарённый, не имевший никаких моральных устоев, он дал пример полного цинизма в политике, оставшись непревзойдённым мастером беспринципной дипломатии. «Основой современной политики, — писал Меттерних ещё в 1817 году, — должен быть покой». Этот принцип стал основой реакционнейшего Священного союза, а слово «покой» тут, безусуловно, сделалось синонимом слова «смерть» — прекратить в человеческом мире всякое развитие, любые совершенствования его устройства.
Во имя чего же? А для того лишь, чтобы сохранить на веки вечные классовые привилегии реакционного космополитического дворянства. Примечательно, что Меттерних, немец по происхождению и гражданин Австрийской монархии, где немцы в ту пору занимали главенствующее положение, в итоге своего долголетнего политиканства привёл древнюю монархию к полной политической катастрофе. На склоне жизни, в семидесятипятилетнем возрасте, он вынужден был бежать из страны, проклинаемый народом.