После датской войны некоторые время Шлезвиг и Голштиния находились в общем владении Австрии и Пруссии. Россию удовлетворяло подобное положение, сохранявшее «равновесие» в Германии. Горчаков писал: «Мы сожалели бы о разрыве между двумя великими германскими дворами».
Однако этот «разрыв» был неизбежен. Бисмарк сознательно стремился к войне, что в России вызывало беспокойство. Горчаков говорил Александру II: «Из последствий создавшегося положения война является для нас наиболее прискорбным». Российское правительство пыталось склонить Бисмарка к «умеренности», но безрезультатно. Пруссия сумела подчинить себе ещё несколько немецких государств. Германский союз оказался распущенным.
В июне 1866 года началась австро-прусская война. Не прошло и месяца, как Австрия была полностью разгромлена. В Германии восторжествовала гегемония Пруссии. Это вызвало новую дипломатическую перегруппировку во всей Европейской политике.
ПИК УСПЕХА
Приходилось теперь всё снова рассчитывать и пересчитывать. Конечно, российское правительство ничего не имело против ослабления своего постоянного соперника — Австрии. Однако в Петербурге опасались и чрезмерного усиления Пруссии. В этой связи дальнейший курс русской дипломатии зависело от того, чью сторону примет Франция. Наполеон III всё более склонялся в пользу Вены. Возможность создания франко-австрийского блока вызывала тревогу у Горчаков: «Австрия, — говорил он, — надев французскую ливрею, будет вынуждена рабски следовать всем замыслам, которые возникнут на берегах Сены...» А именно в это время дипломатия Франции поддерживала Турцию против России, а главное — по-прежнему стояла за "сохранение нейтрализации Чёрного моря. Франко-русские трения не прекращались. Попытка Горчакова вновь договориться с Парижем, предпринятая во второй половине 1866 года, не дала никаких сдвигов.
Зато Бисмарк проявлял обычную настойчивость: в августе 1866 года в Россию для переговоров о военном союзе прибыл его посланец генерал Мантейфель. Для Пруссии вопрос о том, чью сторону займёт русская дипломатия, имел исключительно важное значение: европейская политическая обстановка накалялась. Столкновение бонапартистской Франции и милитаристской Пруссии становился вопросом ближайшего будущего.
Бисмарк передал через Мантейфеля о намерении прусского правительства поддержать Россию в её чаяниях на отмену Парижского трактата. Это послужило основой переговоров Мантейфеля с Горчаковым. Верный своей обычной тактике, русский дипломат отказался заключить с Пруссией военный союз, чтобы не вовлечь себя в войну с Францией, однако не собирался возражать против столкновения Бисмарка с Наполеоном III.
Не очень хотелось бы поддерживать заносчивых прусских вояк, но кандалы Парижского трактата были невыносимы, они делали беззащитным весь южный фланг страны. Пришлось Горчакову сделать нелёгкий выбор, но в той обстановке он оказался правильным: из всех великих держав оказать содействие России в этом вопросе могла только Пруссия. Вот почему Горчаков осенью 1866 года писал русскому послу в Берлине: «Чем более я изучаю политическую карте Европы, тем более я убеждаюсь, что серьёзное и тесное согласие с Пруссией есть наилучшая комбинация, если не единственная». Что ж, союзников выбирают из числа тех, кто есть...
Надо учесть также, что Россия подвергалась давлению не только в Европе, да и не только в отдалённой Средней Азии. На Балканах и в странах Ближнего Востока, везде плелись антирусские интриги. Запутанный клубок этот в XIX веке именовался «Восточным вопросом». Горчаков не только хорошо, но и глубоко знал сущее.
Георгий Чичерин: «6 сентября 1867 г., когда при новом обострении Восточного вопроса многие из русских политиков побуждали Правительство к угрожающим военным демонстрациям, кн. Горчаков писал государю императору: «Нужны были бы десятки миллионов, а у нас их нет. Мы пополняем свои ежегодные дефициты и обеспечиваем уплату своих долгов за границею единственно постоянными займами... Ещё шаг, и мы могли бы оказаться в положении, перед которым я отступаю с ужасом, то есть в невозможности удовлетворять принятые нами на себя обязательства. Это положение дел наполняет меня тревогою».
В том же 67-ом, в день пятидесятилетия службы в Министерстве иностранных дел Александру Михайловичу Горчакову был присвоен высший в императорской России гражданский чин — он стал государственным канцлером. Всего за двести лет набралось лишь одиннадцать канцлеров, первый сподвижник Петра Великого с юности до кончины — Г.И. Головкин, последний, то есть одиннадцатый — А.М. Горчаков. По поводу столь высокого пожалования новоявленный канцлер представил Александру II обширный доклад об итогах деятельности Министерства иностранных дел под его руководством. Своей заслугой он считал прежде всего то, что на протяжении одиннадцати лет, когда вся Европа переживала «неспокойное время», Россия избежала опасных международных осложнений и не была втянута в военные столкновения.