Как и ожидалось, весьма неодобрительно был встречен циркуляр Горчакова в Австро-Венгрии. Канцлер Бейст заявил русскому послу, что будет протестовать. В ответе венского кабинета говорилось, что Пражский трактат может быть отменен только с согласия всех держав, его подписавших. Высказывалось и «удивление» по поводу такого «необычного способа» отмены международных договоров. Возражало против циркуляра Горчакова и правительство Италии, заявившее, что не считает Россию вправе освободиться односторонним заявлением от принятых ею по договору обязательств. Что же касается временного французского правительства, которое в тот момент перебралось из осаждённого Парижа в Тур, то оно, конечно, не могло высказаться всерьёз против России. Понимая это, Горчаков намекнул русскому послу во Франции, что он направил ноту в Тур «из одной вежливости, а не из политической необходимости»; что ж делать, в дипломатии, как и везде, есть свои правила...
Весьма важной в те дни для России была точка зрения Пруссии (по сути — уже Германии, то есть Германской империи). Бисмарк был «раздражён» выступлением России, ибо оно, по его словам, нарушало нормы международного права. Однако ему пришлось всё же выполнить своё обязательство. Он заявил, что поддерживает решение русского правительства отменить «самые неудачные статьи Парижского трактата». Для той напряжённой поры сказанное было, несомненно, в пользу России.
Неожиданную, зато совершенно недвусмысленную поддержку русская дипломатия получила и из-за океана. Государственный секретарь США Гамильтон Фиш заявил русскому посланнику в Вашингтоне, что федеральное правительство никогда не признавало постановлений Парижского договора. Фиш высказался также за возможность посылки дружественной американской эскадры к берегам Чёрного моря; по образу того, как это сделала Россия в 863-м.
Пока всё получалось так, как и предполагалось. Разумеется, Горчаков нисколько не смутился тем, что решение русского правительства встретило враждебную реакцию европейских держав. Он тотчас же послал ответные ноты правительству каждой страны. В них прежде всего категорически подтверждалось, что Россия ни при каких условиях не откажется от своего решения. Но дипломатия есть дипломатия: Горчаков старался найти возражения для каждой державы. Так, например, французскому правительству он напоминал об ошибках Наполеона III, которые привели страну к изоляции; английский кабинет Горчаков заверил, что Россия не имеет никаких претензий к Турции, а в ноте, направленной в Константинополь, подчёркивалось важное значение отмены унизительных ограничений на Чёрном море для обеих стран: ведь турки тоже не имели права держать там военный флот...
Уверенность Горчакова, что европейские державы ограничат свои действия против выступления России одной лишь бумажкой войной, полностью оправдалась. Русская дипломатия не отступала ни на шаг, решительно отвергая всяческие попытки давления. Горчаков без колебаний согласился на созыв международной конференции для пересмотра решения о нейтрализации Чёрного моря. При этом он предупредил английское правительство, представитель которого, лорд Гренвиль, должен был председательствовать на переговорах, что Россия не может допустить даже постановки вопроса об отказе от своих справедливых требований. Да, заявлялось с прямотой отнюдь не дипломатической: даже обсуждать такой вопрос Россия не станет.
Конференция, которая должна была придать решению России международно-правовой статус (или не принять его), открылась в Лондоне 5 (17) января 871-го. Был век классической дипломатии, поэтому представители великих держав собирались во фраках, увешенных орденами, с многочисленной свитой, дворцовый зал сиял тысячами свечей, ливрейные лакеи ловили каждый жест почётных посетителей, в передних бесновались репортёры (в ту пору их ещё не допускали в парадные помещения). Словом, всё было на высшем уровне, но вопрос- то по сути уже решился, и в пользу России. Недаром её представителем стал всего лишь русский посол в Лондоне Бруннов. Конечно, граф Филипп Иванович, почтенный дипломат, ровесник канцлера Горчакова, был фигурой незаурядной, но... в мире политики все имеет значение! Ведь могли же прислать из Петербурга, помимо посла, и более значительное лицо... Не прислали. Значит, считали вопрос вроде бы и не таким уж для себя серьёзным.