Ожидание было долгим. Минуло семь, восемь часов вечера. А той, которую он с таким нетерпением ждал, всё не было.
И дежурная по Дому офицеров дама, уже с какой-то жалостью, переходящей в неприкрытую брезгливость, всё посматривала на молодого, не по годам, майора.
Только его высокое звание и обилие орденских колодок на кителе, а она, всю жизнь, проработав среди военных, в этом толк понимала, сдерживало её от более резких и едких замечаний.
Но уже где-то после девяти часов вечера, не сдержалась и прошипела:
– Вы бы в ресторан сходили, поужинали, а там – и Мариночка подъедет.
И он, оставив сумку и цветы, подарки ей прямо на кресле под нелепыми пальмами, даже не попросив дежурную присмотреть за его вещами, быстро поднялся по мраморным ступенькам в зал ресторана.
– Девушка, – обратился он к официантке, – мне – стакан коньяку и что-нибудь поесть. Что посчитаете нужным сами. Пожалуйста.
Молоденькая официантка с уважением посмотрела на молодого майора, тяжело вздохнула и уже через несколько минут принесла ему заказ.
Коньяк он выпил залпом и даже не почувствовал его вкуса. Быстро съел вкусный кусок мяса, с картошкой, запил кофе, положил на стол деньги и быстро спустился в вестибюль Дома офицеров.
Странное дело, его вещей на кресле, в котором он их оставил, не было.
А дежурная, с багровым лицом и тяжёлым дыханием, встретила его стоя, прямо у лестницы, по которой он спускался из ресторана.
Суетесь и даже заискивая перед ним, стала торопливо повторять одно и тоже, отирая потный лоб, добрый десяток раз:
– Простите меня, Мариночка Александровна вычитала мне, что я… не додумалась позвонить ей. Она была на занятиях, с начальником Дома офицеров, в Мулино.
Он посмотрел на часы – было без трёх минут десять часов вечера.
Дежурная покраснела и ещё больше заторопилась, объясняя ему, что так у них бывает – занятия и мероприятия в Доме офицеров порой затягиваются допоздна.
– Я Вас провожу в её номер. Пожалуйста.
И она тяжело засеменила по ступенькам парадной лестницы на второй этаж.
Остановившись у двери с тяжёлыми бархатными портьерами, она робко поскреблась в дверь.
Дверь тут же, словно хозяйка ожидала этого сигнала, распахнулась и она, его мечта и грёзы, самая дорогая и любимая женщина на Земле, вместе с тем – совершенно незнакомая и даже чужая, с роскошной и вычурной причёской, в дорогом костюме, обтягивающем её несколько располневшее, но такое совершенное тело, бросилась к нему на шею и стала, иступлённо, целовать в губы, шею, глаза.
Затем, объятая страхом, отшатнулась и пальцем провела по багровому шраму на правой щеке, заканчивающемуся под самим глазом:
– Господи, что это? Ты почему мне об этом не писал?
И только тут заметила на его плечах майорские погоны, обилие орденских колодочек на левой стороне кителя и как-то жалко, неподдельно испугавшись его, просяще спросила:
– Насовсем? Отслужил? И куда теперь?
– Зачислен в академию. Прибыл на учёбу.
– Слава Богу! Теперь мы заживём, как люди. Видишь, – и она обвела рукой двухкомнатный, роскошный номер, – улучшили условия жизни, как жене героя-афганца.
– Не по чину что-то, Марина. Так в Москве и генералы не живут.
– А у меня очень… хорошие отношения, – тут она как-то споткнулась на этих словах, – с начальником Дома офицеров. Премилый человек, проявил внимание и заботу.
И когда сама сняла его китель и понесла вешать в шкаф в прихожую, похолодела – на вешалке висела форменная офицерская рубашка, с полковничьими погонами.
Она быстро её скомкала и сунула за своё бельё, в самый дальний угол шкафа.
Справившись с волнением, вернулась к нему – сияющая и торжественная с бутылкой дорого коньяку:
– Сегодня мы будем пить этот коньяк, подарили по случаю, а потом… – и она как-то плотоядно, он такой её и не знал, засмеялась.
За столом, который она очень красиво накрыла, все его тревоги и сомнения улетучились и он видел пред собой прежнюю Марину, желанную и любимую.
А поздней уже ночью он испугался сам, впервые в жизни.
Она продемонстрировала такое искусство любви, что он, человек крайне сдержанный и скромный, испытал приступ необъяснимой ревности и даже какой-то неловкости.
Такой страстной и такой искушённой в постели она никогда в дни их краткого семейного счастья не была.
Но стоило ему сказать, что он теперь в Москве и им пора подумать о ребёнке, она напряглась и жёстко, даже с криком, заключила:
– Нет, нет, любимый, мы только начинаем жить. Подождём ещё немножко, хочется для себя ещё, для души что-то обрести.
– Марина, но где ты всё это… познала?
– Глупый, – и она закрыла его рот поцелуем жадных и опытных губ, – я же не на Луне живу, читаю, фильмы смотрю, а потом – подруги…
Как-то нехорошо засмеявшись, через смущение договорила:
– О, женщины не могут не поделиться друг с другом – даже этими сторонами жизни…
– И ты, завтра, поделишься? – с болью, неведомой ранее, спросил он.
– Дурачок ты, это же только наше, – и она снова прильнула к нему всем страстным и опытным телом, вызывая в нём непознанное им ранее желание и силу.
В эту ночь они так и не уснули. Взрывы страсти возникали между ними вновь и вновь и они никак не могли насытиться друг другом.
Но утром он снова как-то сразу поник, когда она подняла телефонную трубку и капризно, не терпящим возражения тоном, сказала:
– Передайте Георгию Ильичу, я не буду сегодня на работе.
И с каким-то особым ударением, он его скорее почувствовал, чем услышал, довершила:
– Муж вернулся. Да, да, вернулся муж из Афганистана… Так и скажите. Непременно.
До занятий в академии оставалось две с половиной недели. Они не разлучались ни на миг. Он её провожал и встречал с работы, а затем они шли в большой город. Казалось, не было ни одного уголка старой Москвы, который они бы не обошли в эти дни.
А побыв в академии, в первый же вечер, твёрдо, не допуская ни малейшего возражения с её стороны, решительно заявил:
– Завтра мы покидаем твой будуар. Тяжело мне здесь. Пошло, чужое всё какое-то.
И уже легко, со звоном в голосе:
– Нам дали прекрасные две комнаты в академическом общежитии. С учётом заслуг, – и он указал на свой мундир, на левой стороне которого расположились орденские планки высоких наград – двух орденов Боевого Красного Знамени, орденов Красной Звезды и «За службу Родине в Вооружённых силах СССР», медалей «За отвагу» и «За боевые заслуги», ряда орденов Демократической республики Афганистан.
Странно, но она не спорила. Лишь сказала:
– Но это так далеко от работы. Мы меньше будем видеться.
– Нет, я и это учёл. Ты будешь работать в академической библиотеке.
– Как? – тут уже она перешла на крик.
– Так, ты – ЗА-МУЖЕМ, понимаешь, а куда муж – туда и жена. Это больше не обсуждается по праву того, что я – мужчина и я твой муж. И решения по нашей совместной жизни принимать буду я.
И она смирились. Поникла только сразу, даже подурнела. И целый день молчала, словно нарочно гремя посудой и каблуками.
Он при этом не проронил ни слова и только чаще, нежели обычно, курил на балконе.
На второй день после этого разговора, к ним в номер, почти не стучась, по-хозяйски, вошёл статный полковник.
Пышная шевелюра, крупное лицо, громкий голос – сразу выдавали в нём начальника.
Так оно и оказалось – сам начальник окружного Дома офицеров пожаловал к ним.
Владиславлев из-за стола при его появлении не встал, на протянутую руку не ответил, сделал вид, что наливает гостю вино в фужер.
Затянувшуюся паузу попыталась разрядить Марина, но неловко и неряшливо – вместо того, чтобы представить гостя мужу, она, наоборот, стала представлять тому Владиславлева:
– Уважаемый Георгий Ильич, знакомьтесь, мой муж – Владиславлев Владислав Святославович. Зачислен в академию, после Афганистана.
Здесь уж Владиславлеву пришлось пожать пухлую, ухоженную руку полковника, и он, молча, без единого слова, указал тому на стул подле стола, на правах хозяина дома.