Он и видел её меньше, нежели мыкал службу по всяким внутренним и внешним фронтам, как он шутил в кругу родных и близких людей, но ЕЁ присутствие ощущал всегда и знал, что его, неведомо за что, вознаградил Господь таким союзом, такой спутницей жизни, таким человеком, такой матерью его детей – единственной и святой.
Ничего похожего более ему так и не пришлось увидеть в жизни.
Поэтому, видать, судьба и ЕЁ обращённые к Господу молитвы, хранили его.
Его сестры, прожившие всю жизнь в Крыму, откуда и он, семнадцатилетним пацаном, ушёл в военное училище, чувствовали его состояние и настояли на том, чтобы он приехал к ним в отпуск.
И он, наконец, согласился. А затем – благодарил судьбу и Господа, что решился на этот шаг.
Сёстры встретили радушно. И на дне рождения младшей сестры, а он как раз и выпал на день его приезда, преподнесли ему царский подарок – путёвку в дом отдыха, в Ливадию.
Двадцать один день.
«Уйма времени, – подумал он, – что я там делать буду?»
«Довершу свою очередную книгу. Это будет лучше всего».
Первые три дня он практически не покидал свой номер. Только на завтрак и обед спускался в зал красивого ресторана, где предупредительные и вежливые служки, конечно же, предупреждённые по каким-то каналам, кто он есть, делали всё от них зависящее, чтобы ему было уютно и комфортно. А так как он был крайне неприхотлив, то его даже раздражало чрезмерное внимание к его скромной персоне.
Ужинал он на балконе своего роскошного номера. Он – прямо нависал над морем и от созерцания вечности было так спокойно и светло его душе, что он от восторга даже немел и мог часами вглядываться в синь моря и недвижимо сидеть, замирая, от давно неизведанного счастья.
Да и коньяк приятно туманил голову, и казалось, что время в этом райском уголке навек, навсегда остановилось.
Здесь всё располагало только к безмятежности и счастью.
И в один из вечеров, от неведомо откуда нахлынувшей злости, выпил, залпом, стакан коньяку, успокоился, закурил самую вкусную вечернюю сигарету и погрузился в тяжёлые раздумья:
«За что же ты меня так, жизнь? Неужели есть какой-то неискупаемый грех у меня? Что я такого чёрного и страшного свершил, что ты так меня покарал, Господи?
ОНА ведь была лучше и чище меня, милосердней, добрее, и ЕЙ бы - жить и жить, в кругу детей и внуков.
К слову, об этом и просил Господа, в обмен на мою жизнь, даровать ЕЙ выздоровление.
Только ведь и жить-то начали. Прекратились эти, выматывающие душу командировки, получили хорошую квартиру. Дети встали на крыло. Живут своими семьями. Подарили нам внуков…»
Он ещё подлил коньяку в стакан и залпом выпил его. Страсти к спиртному у него никогда не было. Но любил выпить с друзьями добрую чарку, встретиться, пообщаться.
Сегодня же он пил от ярости, от злости, от обиды – об утраченных и никогда уже не способных возродиться планах и надеждах.
Если просто сказать, что он любил мать своих детей – это значило не сказать ничего.
Он жил ЕЮ. И в краткие дни пребывания дома, а их так мало набралось за всю жизнь – счастливее людей не было на всём белом свете.
И вот, такой финал. Она сгорела – прямо на глазах, за считанные дни. И чем ближе подступал роковой конец, тем ярче и красивее делалась ОНА. Казалось, ОНА, прожив с ним почти сорок лет, вернулась в юность.
На похудевшем, но не до изнеможения лице, горели ЕЁ карие глаза, пунцово отблёскивали влажные губы, которые он так любил, ещё изящней стали кисти рук, красивее которых он не видел более ни у одной женщины.
С её уходом вся жизнь потеряла всяческий смысл и его душу не грели, как прежде, даже внуки. Он стал сторониться людей, прекратил связь даже со многими друзьями, так как мучительно больно было объясняться и выслушивать их слова, пусть и искреннего, но такого ненужного и далёкого сочувствия.
Это состояние длилось уже годы. Он словно и не жил всё это время, наложив запрет на обычные человеческие радости.
А тут – Крым. Море. Красота просто буйствовала вокруг.
И он – на четвёртый-пятый день где-то, пошёл, бесцельно, бродить по парку. Вышел к морю и страшно пожалел, что не смог искупаться.
Присел на скамейку у самого берега и весь ушёл в свои мысли.
Опомнился лишь тогда, когда какой-то мужчина, громко и нервно, стал выговаривать женщине, которая сидела к нему спиной и он видел только её красивую причёску, статную, но вместе с тем – изящную фигуру:
– Нет, ты от меня не уйдёшь! Запомни, – почти кричал незнакомец, – я просто так от тебя не отступлюсь. Ишь, скрылась она от меня. Да я и под землёй тебя найду. Шесть лет голову дурила, а теперь – не нужен стал.
– Тебе не стыдно так себя вести, – спокойно и твёрдо произнесла в ответ женщина.
– Я тебе уже сказала всё ещё полтора года назад – всё у меня отгорело в душе, всё обуглилось и мы более быть вместе не должны.
Он сидел в глубоком волнении. Лучше всего – было уйти и не быть свидетелем этой сцены. Но уйти уже не мог по той простой причине, что всю свою жизнь помогал тем, кому было плохо, кто нуждался в защите.
Так произошло и сейчас. Он поднялся и обратился к неведомой, ещё миг назад, женщине:
– Вы нуждаетесь в помощи и защите?!
За один миг он рассмотрел её всю – уже тронутое временем, куда деться, лицо было прекрасным, карие, с зелёным отливом глаза, горели ярко – от гнева, который она сдерживала в себе. Ей очень шла причёска из окрашенных в тёмную вишню волос, которые обрамляли гордо посаженную голову. Но самое красивое, что в ней было – её губы.
Он не видел таких ярких и сочных губ у женщин, возраст которых пошёл на осень.
У неё же, несмотря на ситуацию, они даже разомкнулись в очаровательной, но какой-то жалкой и потерянной улыбке, которой она ответила на его обращение.
Её необыкновенно красивая, высокая грудь часто, от волнения – то поднималась, то опускалась, в такт дыханию.
Маленькие, изящные кисти рук были сцеплены в замок и по ним было видно, каких усилий стоило ей держать себя в руках.
Он даже успел заметить, при порыве ветра, какие у неё красивые стройные ноги, круглая коленка одной из них – соблазнительно выглядывала из-под изящной и так ей идущей юбки бирюзового цвета.
Всё это, за один миг, пронеслось в его голове, пока он услышал ответное:
– Да, я нуждаюсь в Вашей помощи и защите. Проводите меня, если можно, до входной двери дома отдыха, – и она указала на ту же дверь, которой пользовался и он.
– Прошу Вас, – и он галантно подставил её локоть левой руки.
Её спутник при этом, хотя был на целую голову ниже его, громко заорал:
– А тебе что здесь нужно? А то я и наладить могу. Защитник…
Больше он не успел произнести ничего.
Ярость так захлестнула Владиславлева, что он левой рукой взял того, кричащего, за воротник, да так, что скандалист чуть не задохнулся и тихо произнёс ему прямо в лицо:
– Попробуй, наладь…
И, выждав минуту, брезгливо оттолкнул сразу ставшее ему ненавистным лицо, с зализанными на лоб волосами, неряшливыми усами, которые так его старили, от себя.
Тот, при этом, трусливо закрылся двумя руками, и вобрав голову в плечи, как-то не по мужски, посеменил по аллее парка, что-то бормоча себе под нос.
К Владиславлеву сразу вернулось хорошее настроение и он, даже не ожидая такой прыти от себя, сказал своей нежданной незнакомке:
– А знаете что – сейчас уже обед. В номере Вы будете предаваться унынию, всё будете анализировать произошедшее, да и мне покоя не будет.
Улыбнулся и предложил:
– Я приглашаю Вас в ресторан, в тот, – и он указал рукой в сторону моря.
Она, без жеманства, приняла приглашение и доверчиво опёрлась на его руку, чуть слышно при этом проговорила:
– Спасибо Вам…
Больше они к произошедшей сцене не обращались. Она оказалась интересной собеседницей, была Заслуженным учителем России, возглавляла столичный центр развития ребёнка.