Все эти картины сегодня прошли перед моими глазами, после столь неожиданных слов цыганки.
К жизни меня вернул её голос:
– А что же ты звезду Героя не носишь? Она святая и её стыдиться тебе не надо. Я даже вижу эту картину, как ты, на Саланге, спасал людей, попавших в беду.
И. как мать – к сыну, проронила, едва слышно, почти шепотом:
– Сердечный ты мой, сколько же ты их вытащил на себе?
– Двадцать восемь, – не давая мне ответить, сказала она.
– Двадцать восемь пацанов. Ты им спас жизнь. Вот в этом был твой главный подвиг в жизни. Выше его уже не будет.
– За это и воздаст тебе Господь.
Эти слова переполнили край моего несказанного изумления:
«Что это, откуда это, как ей дано всё это знать и чувствовать, и понимать?»
В это время в ресторанчик под шатром вошла цветочница.
И не успел я даже сообразить что-либо, как моя странная и необычайно интересная спутница сегодняшнего вечера, красиво засмеявшись, произнесла:
– А ты не сдерживай себя. Ты ведь хочешь подарить мне букет цветов. А мне так хочется его от тебя получить.
Я скупил у торговки цветами все багровые розы и повинуясь неведомому чувству и неведомой силе, встал на колено возле неё и положил эти розы на её яркое, в маках, платье.
– Вот за это – спасибо. За честь спасибо. Жалею, что табор не видит. Ни одной цыганке не выпадала такая честь.
И она нежно, как мать, поцеловала меня в лоб и в глаза.
Легко и грациозно поднялась из-за стола, фигурка у неё, несмотря на пробежавшие уже длинные годы, была девичьей.
– А теперь – прощай. Мы не увидимся более с тобой никогда. Но я всегда буду молиться за тебя и просить Господа о его милости. Благодарю тебя за те минуты высокого счастья, что ты мне подарил. Ох, генерал, и почему ты мне так поздно встретился, – и она красиво засмеялась, обнажив свои белые зубы.
– Знай же, скажу последнее, она сегодня ищет тебя, но не знает ещё о тебе. И душа её ещё в потёмках. Она, не зная даже об этом, не даёт ей свободы и прозрения, возможности проснуться.
Словно наставляя меня, заключила:
– И рядом с ней, ты на это не обращай внимания, пустышка. Это не её мужчина. Она просто обманывается. Скоро прозреет.
Покачала головой, дотронулась до моего плеча рукой и сказала:
– Ты тяжело этим переболеешь, но другого пути, если ты действительно хочешь быть счастливым, у тебя нет.
– Только она, единственная, может стать твоей судьбой. И никто иной более. Запомни это. Я от всего сердца говорю тебе это.
И она, неожиданно для меня, поклонилась мне до земли, даже правую руку выбросила вперёд и коснулась ею моих ног и тут же – словно истаяла.
Не ушла, не удалилась, а на самом деле истаяла в наступивших сумерках.
Больше я её не видел ни разу, хотя искал по всей Ялте и всегда, завидев цыган, устремлялся к ним навстречу.
Один раз, старая, с дымящей трубкой в руках цыганка, сама меня остановила и сказала:
– Не ищи её генерал, не надо. Это судьба твоя с тобой говорила. И встретилась с тобой. А искать её не надо.
И часто я с той поры, а был в Ялте ещё дней десять, чувствовал на себе взгляд пронзительных и красивых глаз моей гадалки.
Но когда я шёл к ним навстречу, словно мираж, словно дымка истаивали они в людской толпе и невыразимая грусть при этом наполняла моё сердце.
Когда же я пришёл на прощальный ужин в любимый ресторанчик, на столе, где мы ужинали с цыганкой, лежал букет багровых роз.
И знакомая официантка, так и не сумев побороть растерянность и робость, тихо мне сказала:
– Это Вам велели передать. Она была здесь сегодня. На минуточку. И сказала, что Вы непременно придёте сегодня в ресторан.
И словно это что-то для меня значило, торопливо добавила:
– А знаете, она даже не в цыганском одеянии была. В красивом и строгом костюме. Посидела за столом, на Вашем месте и передала Вам этот букет цветов, а ещё – вот это. Она велела, чтобы эта вещица всегда была с Вами, – и она протянула мне какую-то необычную изумрудную пирамидку, опоясанную золотым ободком.
Я взял подарок в руку. И блаженное тепло, спокойствие и уверенность сразу же разлились по всему моему телу.
И тут я увидел её глаза из темени:
«Прощай, генерал. Ты будешь счастлив. Поверь мне. Господь помилует тебя и сохранит…»
***
28 декабря этого же года я встретил Её. Свершилось предсказание моей гадалки. Составила моё счастье женщина несомненных достоинств, равно выстрадавшая право на счастье.
Но это уже совсем другая история.
И я, давно не удивлявшийся ничему, обращаю к моей спасительнице слова искренней благодарности и восторженной признательности:
– Спасибо тебе, цыганка. Я ещё, оказывается, живой. И дано мне великое счастье – любить и быть любимым, хотя жизнь уже далеко повернула на осень.
Так, я это знаю точно, любят последний раз в жизни. Не хватит сердца больше, так как оно всё, до капли, отдано той, которая стала единственной. Спасибо, милая цыганка.
***
Наши души бессмертны
и они нас хранят всегда,
если мы не предаём память,
и не утратили совести.
И. Владиславлев
ЧАЙКА
Всегда, приезжая в отпуск к родителям, я шёл на этот утёс.
Казалось, что тут примечательного – голая скала, взметнувшаяся над морем, без единой травинки, уходила далеко в безбрежную синеву и века уже, стояла недвижимо в этой благословенной тиши.
И всегда, с юных лет, а ныне – и осень, глубокая, занялась над головой, надо мной парила чайка.
Сознанием понимал, что за долгие годы их переменилось – десятки, а всё казалось – что надо мной – всё одна и та же, раскинув крылья, так и ждёт меня, над этим утёсом, с далёких и безмятежных лет юности.
И я всегда задавал себе вопрос: «Приду ли ещё когда-нибудь сюда? Увижу ли родное и безбрежное море? Буду ли любоваться этой красотой? И что будет в мире, когда меня не станет? Неужели он не заметит этого, не поскорбит?»
Конечно, ответа на этот вопрос я никогда не получал, да и невозможно его получить.
Но твёрдо знал одно, что эта чайка, видение это неземное – мне и спасло жизнь, вытянуло с того света – в далёком и уже забытом многими Афганистане…
***
Бой в горах всегда скоротечный, заполошный и неожиданный.
И как бы ты не готовился к нему, как бы не ожидал, что в любую минуту из-за скалы ударит автоматная очередь, гулко стеганёт гранатомёт – первый выстрел – он всегда неожиданный.
Это уже потом сознание начинает работать расчётливо и хладнокровно.
И ты ищешь, слившись воедино с автоматом, свою цель и нажимаешь на спусковой крючок, успевая заметить, как переломился, да и затих за камнем твой враг.
Тут же прячешься за скалу от огненных струй с той стороны, которые так же стремятся лишь к одному – чтобы затих и ты, навек, встретившись с раскалённой стаей смертоносного свинца и дал возможность «духам» проскочить твою зону ответственности, к спасительной «зелёнке».
Но за камнем отсиживаться вечно не будешь. Миг – и ты снова стреляешь, не переживая, не испытывая даже чувства ненависти к тем, кто охотится за тобой.
Скоротечный бой заканчивался так же внезапно, как и начинался.
Отошедшего врага никто не преследует. Это уже закон. Скорее – на броню и в путь, к спасительному военному городку затерявшемуся в горах, в этом немом и величественном безмолвии.
И только после вечернего намаза это безмолвие прекращается. Воины аллаха, помолясь своим суровым и беспощадным богам, начинают лениво постреливать по городку, нет-нет, да и залетит, запущенный прямо из машины РС (реактивный снаряд, аналог нашей «катюши») – неприцельно, наугад, но беды натворить может немало, по случаю взорвавшись именно там, где собрались люди.
Помню, как мы обедали по прилёту в Кабул, прямо на аэродроме, в лётной столовой.