А затем, крепко обнял сыновье тело, из которого уходила жизнь и запел тому колыбельную, которую запомнил с детства.
Молодой мамлюк улыбнулся – чисто, совершенно по-детски, вздрогнул и стал затяжелевать на руках отца, вытягиваясь в длину.
На лице его так и застыла счастливая улыбка, что повергло первые ряды смешанного войска в ужас. Православные сдёрнули со своих голов свои шапки и шлёмы, стали креститься, а могометане – попадав на колени, громко заголосили:
– О, алла!
Вздрогнул от их крика старый казак, положил голову сына себе на колени, медленно вытащил из-за пояса богатый пистоль, поцеловал своего Василька в мёртвые уже уста и выстрелил себе прямо в сердце.
Да так и застыл, сидя недвижимо, с сыном на руках.
***
Говорила бабушка, что в нашем роду течёт кровь того атамана, его родство мы, значит.
И то – одна семья мы все на русской земле, от одного корня произошли.
Вот почему меня так встревожили те глаза, чёрные, раскосые, татарки со славянским лицом, которая так пристально смотрела на меня на рынке.
А вдруг – это зов крови и она несёт в себе печать нашего общего родства, которое рассеялось по всему миру, а уж в Крыму-то – в особенности.
После этого события, казалось, совершенно рядового и обычного, я долго размышлял над тем, кто мы такие сегодня? И есть ли среди нас тот, кто может сказать, что он – русский или татарин по крови, в чистом, так сказать, виде?
Человеческие дети мы, а значит – Божьи.
Так неужели не поразумеемся и всегда будем за шашку хвататься? Или ещё что-нибудь, более страшное придумаем, только бы свой верх установить, нам только ведомую правду узаконить?
Так ведь и изведём друг друга, под корень.
И не повинимся, пред Господом и друг пред другом, за прегрешения вольные и невольные.
Люди ли мы после этого или каины? И кто направляет судьбы живущих: одних – по дороге совести, а других – лихоимства и бесчестия?
Знать бы ответы на все эти вопросы, смотришь, и зла бы на земле поубавилось.
И крови меньше стало бы литься.
Да непохоже, что вразумил Господь своих детей. В едином роду, в вере единой, а готовы уже в горло вцепиться друг другу, забыв о вековом братстве и судьбе одной, щедро кровью окроплённой. Общей. Нерасторжимой.
Сохрани и помилуй, Господи, люди твоя!
Дай нам всем прозреть.
***
Жизнь и измеряется теми
счастливыми мгновениями,
которые возвышают нас
над повседневностью
и позволяют сказать,
что мы были счастливы,
так как были любимы.
И. Владиславлев
ОСТАНОВИСЬ МГНОВЕНЬЕ, ТЫ, ПРЕКРАСНО
Маленькая, подслеповатая фотография.
На ней – едва различимые две фигуры: молодые люди, он и она, в лодке.
И красивым почерком, простым карандашом, на обороте надпись: «Остановись мгновенье, ты прекрасно».
Я на всю жизнь запомнил этот осенний день, который мы провели на море, в лодке, которую, конечно же, взяли на пристани самовольно, за что нам потом и влетело от её владельца.
***
Разглядывая эти счастливые и безмятежные молодые лица, я вспомнил годы юности и те страницы, на которых обязательным и таким искренним было её присутствие, нескладной и совершенно некрасивой, но такой прекрасной и светлой своей душой девушки – Ларисы Завадской.
Я помню, как я пришёл в 9-а класс школы в посёлке Ленино – районном центре степной зоны Крыма.
И уже через несколько дней – заставил говорить о себе, сам того и не желая.
Отличился тем, что очень любил и немножко знал русскую литературу. И уже после нескольких занятий, Тамара Кузьминична Кривцова, преподаватель русской литературы – и по великому счастью – классный руководитель, стала говорить обо мне как о юноше, подающем определённые надежды.
Она очень тепло и светло ко мне относилась с первого дня нашего знакомства. Мы все, с одноклассниками, были в неё безнадёжно влюблены и она об этом знала. И очень бережно относилась к нашим чувствам, никогда, ни при каких обстоятельствах, не унизила их и не оскорбила.
Не был исключением и я, и эта милая женщина, которой к тому времени и было всего лет тридцать-тридцать пять, ослепительно красивая, не казалась мне на много старшей и я вполне допускал, что могу вызвать и у неё ответное чувство. Даже помню, как я ревновал её к мужу, основательному майору милиции Кривцову Василию Леонтьевичу, старшему брату моего товарища Саши Кривцова.
В это же время и состоялась моя встреча с девушкой, лицо которой было всё в конопушках, с ясными и огромными глазами, да двумя смешными косичками, которые ей очень шли.
– Меня зовут Ларисой, Лариса Завадская, – смело подошла она ко мне, стоящему у окна школы на втором этаже.
Сколько, затем, после этой встречи было литературных споров и разговоров «за жизнь»: юную, дерзновенную, всю пока – в мечтах и поисках.
Помню доброе и светлое письмо её, после какого-то литературного вечера, который мы вели с ней вместе.
В этом письме она меня назвала принцем, которым она любовалась весь вечер.
Конечно, мне было очень светло и приятно от этого и я очень гордился тем, что заслужил столь высокую оценку этой недюжинной, по своему разуму, юной девушки.
Жила она в Заводском, прямо на берегу моря. И я помню – несколько раз провожал её до самого дома, а от Калиновки, где жили мои родители, это было всего полтора-два километра.
И всю дорогу нам было о чём говорить – спорили, читали стихи, как-то выстраивали своё будущее.
Так сегодня молодёжь не общается. И я не к тому, что она хуже нас, но то, что мы были духовно более богатыми, совершенными, это точно.
Я уже тогда твёрдо заявил, что пойду в военное училище, так как, несмотря на то, что мне даже давали путёвку-направление в литинститут от газеты «Крымская правда» – полагаю, что это не только моя заслуга, но и старания Тамары Кузьминичны, моей любимой учительницы – но содержать меня было некому и поэтому путь был определён один – на государеву службу, в офицеры.
Помню, как Лариса выбор мой одобрила, так как я очень хотел быть флотским офицером и мыслил идти в Севастопольское военно-морское училище.
Судьба, правда, распорядилась по иному и я вынужден был пойти в Вильнюсское училище войск ПВО страны, так как медкомиссия не допустила меня к флотской службе.
Ну, да речь не об этом.
Уже где-то в десятом классе я понял, что Лариса относится ко мне не как к товарищу, но, юность ведь слепа и я был увлечён Натальей Ломанюк, необычайной красоты девушкой, по которой «сох» не один я.
Конечно, в ту пору я не видел её ограниченности и наделял всеми, даже несуществующими качествами.
Лариса страдала. Я помню, до сей поры, её стихи, её светлые письма, обращённые ко мне.
Но ответить на её чувство я не мог.
Долго ещё, затем, длилась эта агония.
Она писала мне добрые письма и, даже выйдя замуж, в Одессу, продолжала мне присылать свои весточки. Именно через неё я был в курсе всех дел одноклассников.
А затем – наша связь как-то истаяла и прекратилась. Знать, выполнила своё назначение и свою роль и более явить жизненно важного, необходимого душе, не могла. И это правильно.
Было ещё несколько встреч, но они такой радости и такого следа у меня не оставили.
Мы стали взрослыми, жизнь научила многому, и уже не хотелось возвращаться в ту дивную сказку, без которой невозможно стать и остаться человеком.
Помню, как мы даже встретились после Афганистана, а говорить, кроме «А помнишь? – стало просто не о чем.
И уже через её подругу, Машу Довгалюк, я узнавал в редкие наезды домой, в отпуск, о её судьбе и радовался тому, что всё у неё, как у людей – муж, семья, своя судьба…
Слава Богу, у неё появились две девочки, дочери. Интересно, похожи ли они на мать?
Сегодня, обращаясь к этим светлым дням юности, я в глубоком поклоне склоняюсь пред этим дивным и святым человеком и молю Господа о Его расположении и милости к ней.